Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 17 – Есения Серафим

— Бес, говоришь? — Рита умышленно растягивала слова, стараясь контролировать синтаксис эпохи. — Нет, братец. Горячка отступила. А вот память… память вернулась. И я очень хорошо помню, как кто-то вчера у моей постели кольцо отца снимать удумал. Нехорошо, Константин. Мы ведь благородные люди, а не воры ночные. Стало быть, земли дмитровские вам Меншиков отписать грозится? Долги, значит, у вас в Сенате? Каковы ваши шансы оправдаться, сударь?

Князь Константин от такой прямой, наглой атаки буквально опешил. Его точёное лицо вмиг пошло неравномерными красными пятнами, а пальцы судорожно вцепились в серебряную рукоять шпаги. В его системе координат старшие сёстры, едва встав со смертного одра, должны были плакать, просить святой воды и подчиняться воле мужчин, а не швыряться жёсткими вопросами о долгах в Сенате. В его глазах закипел один сплошной, неразбавленный гнев.

— Да как ты смеешь, Машка! — Константин повысил голос, причём его пальцы побелели на эфесе. — Отец умер, мы тут с Матвеем из сил выбиваемся, чтобы имя Кантемиров в грязи не утопить, а ты перстень отцовский зажала и чахнешь над ним! Этот перстень ростовщикам отдать надо, чтобы недоимки покрыть! Нам Меншиков всю глотку перегрызёт, ежели к ноябрю золото не привезём! Мы наследники, нам и решать!

Рита не отступила ни на миллиметр. Она лишь крепче сжала пальцы на простыне, чувствуя, как внутри закипает привычное желание едко ответить.

«Ишь, как запел, красавец. Долги у них, а виновата я», — холодная мысль зафиксировала его панику.

— Ну уж нет. Перстень останется у меня. Это воля отца. А Меншиков... Меншиков подождёт. Если вы, братец, ещё раз посмеете протянуть руки к моим вещам, я сама найду способ поговорить со светлейшим. И поверь, Константин, этот разговор вам очень не понравится. Вон из моих покоев.

Константин застыл, тяжело дыша. Он смотрел на неё с дикой ненавистью, но новый, ледяной взгляд старшей сестры заставил его отступить. Долги давили на него, требуя золота, но рисковать он не решился. Он хлопнул дверью так, что лампада у иконы жалобно звякнула.

Маргарита осталась одна, тяжело выдыхая и чувствуя, как ладони её снова стали мокрыми от напряжения. Первый раунд был за ней.

Лихорадочный туман окончательно рассеялся, уступая место ледяной, трезвой злости. Рита сидела, откинувшись на подушки. Её ладони всё ещё слегка дрожали, а в висках стучала мелкая, нудная боль.

Маргарита осмотрелась. Каждая вещь в этой огромной спальне незнакомого дома дышала такой дремучей, неповоротливой архаикой, что внутри закипало привычное желание защититься от этой неизвестности привычным репортёрским цинизмом.

«Надо начать хотя бы с элементарной разведки по открытым источникам. Если уж я застряла здесь, то обязана добыть любые печатные материалы. Газеты, указы, официальные бумаги этого чёртова века. Нужно понять, какие активы и риски остались за стенами этой усадьбы».

Рита поправила тяжёлую, иссиня-чёрную косу, лёгшую плотным колоколом на плечо, и повернула голову к Акулине. Девка топталась у прикроватного столика, усердно полируя ушко серебряной чернильницы.

— Акулина, — позвала Рита. Её тихий голос прозвучал непривычно резко, со строгим нажимом Марджори. — Принеси мне… ведомости. Бумаги из кабинета покойного… батюшки. Или из комнат братьев выкради. Любые печатные листы, указы, газеты. Немедля.