Книга Расколотое сознание, страница 185 – Энн Княгинина

Я сажусь напротив Сары и насаживаю на зубчики вилки кусок котлеты.

После ужина я проводил Сару до дома.

Когда отец ушёл, угнетающая и неприятная атмосфера сменилась на уютную и семейную.

Иногда приходится выпроваживать человека, причиняющего страдания. Мама будет скучать по мужу, но ей лучше быть одной, чем с тираном.

Бабушка уже спит, а я стою над синтезатором и слежу за красной подсветкой, приказывающей жать на клавиши.

Но я не подчиняюсь ей, мне не сыграть и с подсказками.

Без музыки тяжело.

И без Майка тоже.

Он смог бы направить, может, и ударил разок, чтобы я не ныл, а играл. Сделал бы что-нибудь, и это было бы эффективно.

Но его нет рядом, и не будет. Мне нужно самому совладать со слабостью.

Я кладу синтезатор под стол и ложусь в кровать. Глядя в потолок, я прокручиваю в голове множество мыслей.

Накатывает грусть, но я не борюсь с ней. Лучше я проживу её сейчас, обновлюсь и забуду до следующего раза.

Моментами физическая боль больнее моральной, но это меняется, и моральная становится сильнее физической.

Я сделал за день многое: помирился с мамой, отказался от отца и сообщил Саре о намерениях жениться.

И сделаю завтра ещё больше.

Но в эту минуту я вернусь в прошлое.

Я зажимаю в кулаке кулон-пианино и не стираю капающие по щекам слёзы. Я много плачу, но и много сдерживаюсь — в этой эмоциональной связи должно быть равновесие.

Повязка промокла от слёз, я снимаю её и вижу перед собой ту же черноту.

Я привык к тому, что мир разделился на светлое и тёмное. Как и делился на чёрное и белое.

На завтрак — блины. В доме пахнет выпечкой и яблочным джемом. Бабушка напекла целую гору блинов и не собирается останавливаться.

— Вкусно, Артур?

— Да, спасибо.

Запиваю сладкие блины чаем.

Ночное напряжение оставило, но не прошло бесследно. Глаз покраснел, а под глазами появились отёки и синяки. На ладони небольшая царапина от кулона-пианино — я не рассчитал силу и сжал его так, что повредил кожу.

Квартира бабушки, как замок за высоким забором, как прожитое детство, как душевный покой.

— Как вчера с родителями поговорил? Я не дождалась тебя, уснула.

— С мамой хорошо. С папой плохо.

— Прости меня, Артур, это всё моё воспитание.

Она садится, держась за спинку стула. В ней ещё много сил, но возраст никого не щадит. В этой истории она одна из моих спасителей.

— Воспитание тут ни при чём. Он взрослый человек, и сам виноват.

Складываю блинчик с джемом в квадратик и бросаю в рот. Пока жую, бабушка меня рассматривает.

— Ты умный мальчик, — она хихикает, подливая себе чай в кружку, — Внук получился лучше сына.

Я улыбаюсь ей в ответ, но улыбка держится недолго, я смотрю на пальцы в масле.

— Как мне вернуться к игре на пианино?

Бабушка чешет нос, размазывая по лицу масло от блинов. Я передаю ей салфетки, и она погружается в думы.

— Сходи с синтезатором к Майку на могилку.

Моя рука дрогнула, чай расплескался на скатерть. Скорее вытираю пятно, пока бабушка ожидает ответа, уже зная, что я спрошу:

— Зачем?

— Я так подумала… — делает глоток чая, смачивая горло, и подпирает рукой подбородок, — что смерть Майка не даёт тебе играть.

Салфетки впитали пролитый чай, и я не испортил любимую бабушкину скатерть.

— Майк не любил классическую музыку. Он даже отказывался слушать мою игру.