Книга Расколотое сознание, страница 182 – Энн Княгинина

— Так мы не дойдём.

— Этого и добиваюсь.

У Сары поразительно приятный для слуха смех, проникновенный и звонкий, как звон ксилофона, сделанного из стеклянных бутылок, наполненных водой.

— Не выйдет, — объясняюсь я. — Это в мороз можно прилипнуть языком к столбу и остаться так до весны, а сейчас нужно идти.

Отхожу от столба и беру Сару за руку.

— И мне всё равно придётся знакомиться с твоими родителями заново?

— Да.

— Твоё «да» звучит как: «Я сказал и точка».

— Да.

— Я тебя покусаю.

— Я первый.

Она убегает, и я гонюсь за ней, пока не ловлю и не заключаю в объятия. Щёлкаю зубами, приближаясь к её щеке. Сара пытается вырываться, а я уже покусываю её кожу губами.

Наша жизнь стала похожа на обычную, но меня не покидает мысль, что Майк этого не увидит. Он не разделит с нами эту ни к чему не обязывающую жизнь.

Ничему нас не научит, и ничего не расскажет.

Когтистая лапа боли тянет в тёмный туннель, но Сара помогает сопротивляться и бороться. Мы освещаем одну тропу для двоих, держимся на свету.

Я почти перестал замечать людские взгляды. Научился бороться со страхами и усмирять неожиданную агрессию или тоску.

Я нашёл последнюю деталь своего пазла. Запустил механизм, где много деталек и каждая важна.

Я верну пальцам клавиши, и это будет последнее, что я исполню.

Пропускаю Сару в квартиру. Здесь чисто и пахнет свежим бельём, а на стенах появились фотографии пейзажей в рамках. Всё здесь напоминает о прошлом: о гиперопеке, лжи, внутренней боли.

Мои родители встают перед нами, папа с недовольным лицом прижимается к стене, а мама улыбается, заправляя седые волосы за уши.

На вешалке висят куртки мамы, и только одна — отца. Такая же ситуация и с обувью.

— Здравствуйте, — Сара вежливо склоняет голову.

Папа закатывает глаза, а мама здоровается и суетится.

— Проходите на кухню, я приготовила любимые котлеты Артурчика. Папа ненадолго, скоро уйдёт.

— Куда?

— Тут такое дело…

Мы с Сарой заходим на кухню. Она занимает стул подальше от входа, а я устраиваюсь на стуле рядом с ней. Отец, выдвинув стул, опускается на него, и тот скрипит под его весом. Отец одет в рубашку и брюки, гладко выбрит. Тщательно подготовился к разговору.

— Мы развелись, — ошарашивает мать.

Я бросаю руку на спинку стула Сары. Сердце делает один сильный удар и затем возвращается к обычному ритму.

— Развелись?

Сара кладёт руки на ноги, одну поверх другой. Ей неловко.

— Алёша упрямый, и я устала. Ты ушёл от нас, и я тоже захотела стать самостоятельнее.

— Сама ты упрямая! Я талдычу, что Артур должен быть с нами, ты же видишь, куда он скатился! Он, поди, и наркотики принимает!

Сара в ужасе. Она тянется за салфеткой, укладывает её на ноги и тщательно поглаживает, низко опустив голову. Я всегда хотел спрятаться в этой квартире, как страус.

Мама приоткрывает рот.

— Не говори это слово! Не в этом доме.

Я покачиваю головой, смотря на блестящую скатерть.

— Никуда я не скатился. Не будем говорить обо мне. Сара, тебе дать попить?

— Нет, нет, — не поднимая головы отвечает она.

Мама возвращает улыбку, забирает наши тарелки и наполняет их едой — котлета с картофельным пюре. Как в детстве, когда наша семья ещё не развалилась.

— Сидит тут безглазый, с девушкой, взрослым притворяется. Чушь всё это, Карла!

Отец ударяет кулаком по столу, мы дружно вздрагиваем. Я возвращаюсь в пятнадцатилетний возраст, когда отец кричал на меня и мать. Когда он стучал по пианино кривыми пальцами, требуя, чтобы я продолжал играть. Когда он затаскивал меня в квартиру за шкирку из-за опоздания домой на двадцать минут.