Книга Жестокое сердце офицера, страница 116 – Маша Демина

— Я же говорила, что любишь.

Раздраженно сдавливаю переносицу и подношу телефон к уху, слыша там отрывистые крики:

— Ярый?! Че там? Че за грохот?

Тяжело сглатываю, чувствуя, как Алена пытается буквально слиться с моим телом. А я чет совсем без сил.

— Пахомов… — говорю сипло. — Я у нее на хате. В южнике. Приедь, пожалуйста. Помощь нужна.

— Ешкин-кот! Красивая! — Альбина Валерьевна отдергивает меня от окна и захлопывает его. — Ты захотела заморозить все отделение или только себе путевку в терапию выписать? — Она смахивает снег с окна, поправляет шторы и поворачивается ко мне, недовольно упирая руки в свои широкие бока. Но когда встречается с моим лицом, сдувается. — Батюшки. — Хлопает ладонью по пышной груди. — Губы синие! Ты сколько тут торчишь?!

Она хватает меня под локоть и уводит мое безвольное тело в сестринскую. Что-то ворчит на меня. Но я ничего не слышу. В ушах гул.

А внутри все ноет от женского голоса, которым я обожглась через динамик мобильного. И хочется перезвонить, наступить на гордость и задать вопрос Ярцеву: «Кто это?». Даже если после ответа я буду выглядеть полной дурой, зато с пониманием реальной картины.

Ненавижу тебя, Ярцев! С тобой никаких нервов не хватит! У меня и так их не шибко много было, а тут вообще транжирство сплошное! Кто она? Сестра? Мама?

Ах, оставь это, Красивая. Девушка явно четко обозначила свой статус.

Передо мной появляется чашка с горячим кофе. Слепо смотрю, как Альбина Валерьевна подливает в нее из фляжки янтарную жидкость.

— Пей!

Как робот, беру, обжигаюсь. Дергаюсь и немного прихожу в себя. И только сейчас чувствую, как сердце, будто загнанное, колотится. И легкие такие же, как сумасшедшие, то расширяются, то сужаются, путая всю механику работы. Будто реально бежала, отдышаться не могу.

— Пей, пей, а то остынет, — подгоняет меня мам Альбина. — Согревайся.

И я пью, на этот раз аккуратно, грею замороженные пальцы о чашку, дую, маленький глоточек, и что-то крепкое такое, прогревающее схватывает в горле. Она мне коньяку подлила? А может, это и хорошо. Мне немного надо. А то размазня какая-то. Господи, как меня вообще угораздило влипнуть в такое?! Идиотка!

И я даже не знаю, от чего больше согреваюсь: от горячительного в чашке или от обиды горящей в груди.

Отставляю кружку, и какой-то раздрай, внутри истерика, а снаружи бессилие.

Влюбилась, Красивая. По уши, да? Хочется закатить глаза на саму себя. Влюбилась. Такое ощущение, что это еще слабо сказано. Иначе почему так саднит в груди, будто наждачкой натерли?!

Влюбилась…

А он, козел такой, нет. И так больно от этого осознания, выть хочется! Неужели я настолько наивная? У него там, оказывается, «любимая» есть. Как я не почувствовала второе дно? Прям настолько я овца? Ждала она его…

Ой, как га-а-адко мне!

Напиться, что ли? Тошно. Фу! Мерзко.

И от Ярцева, и от самой себя.

Я, наверное, никогда не смогу понять эту сучью мужскую сторону, когда они на два фронта. Стоит отдать должное, сыграл он отлично, я вот даже не почуяла ничего.

А может, все не так, как кажется? Очень бы хотелось выкрутить в эту сторону, но тогда я точно буду овца наитупейшая.

И я пытаюсь себя уговорить не истерить, как обиженка, раньше времени и не делать громких выводов, только после прямого разговора с Ярцевым что-то там можно, да? А пока нет, он сказал, что завтра приедет, и мы поговорим. Сказал он… Мог бы и позвонить!