Книга Найди меня, страница 21 – Энн Фрейзер

— Что за бред. Я бы хотела, чтобы ты пришла. Ты моя дочь, наша семья уже достаточно пострадала. Купи что-нибудь строгое. Ты совсем перестала носить цветное — красный очень подойдет к твоему загару.

— Красное, пожалуй, слишком крикливо, но я подумаю.

Чем незаметнее, тем лучше. Рени решила, что пойдет в черном.

— Как знаешь, но ни в коем случае не надевай черное. — Розалинда сделала печальное лицо. — Черное депрессивно.

Она зашла дочери за спину и приподняла толстую косу. Рени не отращивала волосы, просто запустила их.

— У тебя совсем нет седины. Ну разве не чудо? Я начала седеть после тридцати. У меня когда-то были такие же волосы, блестящие, каштановые. — Она поправила растрепанные пряди. — Хочешь, подстригу тебя?

Не такой уж странный и неуместный вопрос. В детстве Розалинда стригла Рени, и это воспоминание почему-то вызывало смутную тревогу. «Принеси-ка ножницы, Рени».

— Может быть.

— Можно пожертвовать волосы в детский фонд.

Так всегда с ее матерью: первым делом думать о других.

— Давай прямо сейчас, — с энтузиазмом предложила Розалинда. — Да не смотри на меня так, я все сделаю хорошо.

Телефон Рени звонил не слишком часто, поэтому, ощутив вибрацию в кармане, она слегка вздрогнула, прежде чем взглянуть на дисплей. «Дэниел Эллис».

— Мне надо ответить. — Она вышла через заднюю дверь, чтобы мать не слышала разговор.

— Все готово.

Нет. Слишком рано.

— Быстро вы.

— Сам удивлен.

С соседнего двора кто-то окликнул ее: «Эй, малютка Рен!»

Это был Морис, в мешковатых белых шортах, большой соломенной шляпе и сандалиях на гольфы — типичном наряде пожилых мужчин здешних мест. Он наполнял поилки для колибри.

«Малютка Рен»^[3] — так он звал ее, сколько она себя помнила, очень гордясь этой игрой слов. Морис любил давать прозвища и придумал их почти для всех, но это, похоже, особенно ему нравилось. Рени так и не удосужилась объяснить ему, что прозвище напоминает о страсти отца к птицам и что теперь оно звучит несколько бестактно.

Рени помахала в ответ и показала на телефон. В этот момент зазвонил телефон Мориса, и он произнес одними губами: «Розалинда». Наверняка звонит, чтобы рассказать ему о Бенджамине.

— Когда? — спросила она Дэниела.

— Завтра.

У нее похолодело внутри.

— Где? — Мелькнула мысль, что появился повод отказаться от стрижки.

— Как вы и думали. Мы едем в пустыню Мохаве.

— Пора, — сказал охранник.

Бенджамин Фишер вырвал страницу из блокнота, сложил ее в несколько раз, сунул в карман и встал из-за стола, за которым провел столько часов за долгие годы заключения. Он приостановился и провел пальцами по корешкам книг по психологии, выстроившихся на полке, окинул взглядом стопку исписанных за десятилетия тетрадей. На верхней полке теснились обувные коробки с письмами от женщин, которых он никогда не встречал, — большинство из них хотели за него замуж. Ни одного письма от дочери. Морис, сосед, писал ему, но с годами все реже и реже, сводя к минимуму весточки о Розалинде и Рени, которые можно было бы перечитывать снова и снова.

Немного жаль покидать эту камеру, столько лет служившую ему домом. Здесь с ним произошло множество перемен. Некоторые, выйдя из тюрьмы, где провели за решеткой большую часть взрослой жизни, не в состоянии жить на свободе и совершают преступление, просто чтобы попасть обратно. Он понимал это. Выйдя из крошечного мирка, уже невозможно приспособиться к большому миру на свободе. Тюрьма — словно безопасное лоно. Шумное, но безопасное.