Книга Катакомбы Парижа, страница 100 – Джереми Бейтс

В конце концов я решил общаться с ней как с обычным человеком и представился:

— Меня зовут Уилл.

— Приятно познакомиться, Уилл.

«Прямо как из разговорника», — мелькнула у меня мысль.

— Катя — красивое имя.

— Спасибо.

— Я не расскажу твоему папе, что ты здесь была.

Девушка опять встревожилась.

— Обещаю, — принялся я ее убеждать. — Обещаю. Мне просто хочется поговорить. Я не понимаю, что происходит.

— Здесь ты в безопасности.

В безопасности?! Нет, пожалуй, она тоже сумасшедшая.

— Мой друг погиб.

Катя как-то разом сникла.

— Я знаю. Мне очень жаль. Надо было мне попытаться остановить их. Но Ганс, он всегда делает что хочет. Он не слушает меня.

— Ганс — это твой папа?

— Он мой дядя.

— Но это он убил моего друга?

Девушка кивнула.

Ганс. Мне вспомнились его желтые глаза, наполненные безумной ненавистью ко мне.

— От меня ему здорово досталось. Наверняка теперь он меня не любит. Так что вряд ли я в безопасности.

— Нет, теперь тебе ничто не угрожает. Мой папа вернулся. И он не допустит, чтобы с тобой и твоими друзьями что-нибудь случилось.

— Ты сказала, моя подруга спит?

Катя кивнула.

— С ней все в порядке?

Снова кивок.

— А мой другой друг?

— Он там, — ответила девушка и указала во тьму, где я в последний раз и видел Роба.

— Он дышит?

— Конечно.

Я сглотнул ком в горле.

— Почему мы закованы, Катя?

— Чтобы не ушли.

— Мы не будем пытаться сбежать.

— А вдруг захотите?

— Твой отец вроде тебя? Он говорит на английском?

— Он говорит на английском, французском и немецком, — с гордостью ответила Катя.

Мне тут же вспомнился оклик на этом грубом гортанном языке за мгновение до того, как Желтушник — Ганс — вырубил меня своей костью.

Немецкий язык.

Нарисованный Дьявол?

— Как выглядит твой отец?

— Как ты.

— Как я? — удивился я.

Девушка притронулась к моему носу и губам. Ее прикосновения показались мне необычно чувственными.

— Я понимаю. Но как он выглядит?

— Как ты.

Мне удалось скрыть досаду.

— И он заправляет твоим дядей и остальными?

— Все его слушаются, да.

— Ты сказала, что твой папа вернулся. А куда он ходил? На поверхность?

У Кати заблестели глаза. Она склонилась и заговорщицки спросила:

— А ты бывал на поверхности?

Я не был уверен, что понял ее.

— Бывал?

— Ты видел, как там?

— Но я оттуда и есть, Катя. Я там и живу.

Мой ответ ее определенно огорошил. Она нахмурилась.

— Ты говоришь неправду.

— Но я действительно живу там. И мои друзья тоже…

— Ты врешь! Никто не живет на поверхности.

— Да…

— Нет! — Катя вскочила на ноги.

— Я могу показать тебе. Я могу взять тебя…

— Ты лжец! Папа говорил мне, что ты попытаешься обмануть меня. Поэтому мне и нельзя с тобой разговаривать.

— Я не вру, Катя. Это твой папа врет тебе…

— Замолчи!

Она схватила свечку и бросилась к выходу.

— Катя! — закричал я в отчаянии. — Не уходи! Вернись!

Но девушка исчезла.

* * *

Потом я долго лежал во тьме. Пробовать свои оковы на прочность меня уже не тянуло — на это у меня просто не оставалось сил. Вместо этого я стал обдумывать множество вопросов. Почему лица Кати, Ганса и всех остальных в ее так называемой семье столь чудовищно изуродованы? И почему Катя так отличается от других? Кто ее отец, и зачем ему необходимо было вбивать ей в голову, будто на поверхности никто не живет?

Откуда же я тогда, по ее мнению, пришел, если не с поверхности? Почему одно лишь упоминание отца внушает ей такой страх? И почему она все-таки наведалась ко мне, вопреки строжайшему запрету? Почему Даниэль переселили в другую комнату, в то время как мы с Робом так и остались здесь? Действительно ли с Даниэль все в порядке? А Роб и правда здесь? Мне действительно пока ничего не угрожает? Наконец, не галлюцинация и бред ли все то, что со мной происходит?