Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 73 – Владимир Короткевич

Остро и одиноко горел в ночи огонь…

…Мария Семеновна была все еще в слезах. Я крякнул, понимая, что придется снова идти в ночь, третьей дорогой. Снял сапоги.

— Дайте, хозяюшка, сухие портянки.

Бог, видимо, услышал мои молитвы. Едва я успел обуть сапоги, как во дворе послышалось рычание мотора, по окнам пробежал свет от фар, в сенях раздался топот, а потом дверь распахнулась и на пороге предстали фигуры Ничипора Ольшанского и Рыгора Шаблыки, которые вели под руки бренные останки того, что было пару часов тому назад Миколой Чесевичем Зелепущенком, а по-уличному Вечеркой. Он был мокрый с ног до головы и едва вязал лыко. А за этой троицей шел учитель белорусского языка Михась Иванович Змогитель и только что не переставлял руками «покойнику» ноги.

— Вот, – сообщил он. – В кювете нашли.

Хозяйка ахнула, заплакала, в этот раз от радости, и бросилась разувать хозяина, снимать с него плащ, брюки, пиджак.

Общими усилиями мы взвалили его на лежанку, и Мария Семеновна бросилась искать какой‐то спиртовой настой, чтобы растирать.

— Женушка, ты ж мне лучше изнутри глотку этим разотри, – бубнил Вечерка.

— Дам, дам. А боже мой. А спасибо вам, добрые люди. А живого ж хотя привезли.

Я посмеивался. Незлобивость эта напомнила мне первую сельскую свадьбу, на которой я присутствовал. Поспать меня тогда отвели в соседнюю хату. Я лежал, а в ушах все еще однотонно гудело одно и то же:

Утром, когда я проснулся, в печи пылал огонь, хозяйка ставила в нее горшки. И тут открылась дверь и два хлопца внесли в хату третьего. Один нес ноги, второй – голову (не плечи, а именно голову), а средина свисала самостоятельно и покачивалась, словно гамак. И тогда хозяйка всплеснула руками и совсем без злости, а только с безграничным удивлением протянула:

— А-а сы-но-чек мой! А ты ж говорил, что на своих ногах придешь!

Вариацию того происшествия я видел перед собой сейчас. Ох и добрый же наш народ к такому! И я только подумал, что если так будет продолжаться – мне придется съезжать. Съезжать от Вечерки хотя бы и к деду Мультану.

Вечерка ощупывал здоровенные шишки на голове и горестно бормотал:

— Били меня. Ой, били меня!

После мы узнали, что никто его не бил, что они с братом взяли «посошок» перед автобусной станцией, брат уехал, а Чесевич, вместо того чтобы идти домой, потопал ревизовать свой клуб и там несколько раз ударился головой, а потом, вместо того чтобы лечь в клубе на кушетке, поплелся домой.

— Шел-шел, – бормотал Вечерка, – очень далеко шел. И в канаву упал… И лежу поперек… как гребля… Воды с одной стороны много, и она через меня пе-ре-ливается, жур-чит… И машины мимо меня с фарами «в-ву-у», «в-ву-у». А они не останавливаются.

— Гм, – произнес Ольшанский. – Хорошо, что нас немного занесло и свет на канаву упал. Лежит, действительно, как гребля. И один палец иногда в сторону от кулака отставляет. Это ему казалось – «голосует». В полный рост и всей рукой.

— Так, может, чарочку, людцы вы мои?

— Сегодня не хочется, – сказал Шаблыка.

— А известное же дело, мои дорогие. На такого лохмотника наглядеться, то век не захочешь.

Они ушли. А Вечерка шевелился на лежанке, весь красный от растирания, и бормотал довольно путано:

— В-ву-у, в‐ву-у… А я голосую… А тут тени шли… Две… И остановились… Гомонят… Не видят, что рядом… гребля лежит… Яйца каменные, страшные… Вторая вправо за северной башней… Яйца…