Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 75 – Владимир Короткевич

— Ну, кто подземелья знает?

— Немного, – сказал Стасик. – Потому как до конца их и черт не знает.

— А ты, Василько?

— Та-а, – ответил тот.

— Ну, с такими орлами я здесь горы сворочу. И вот что прежде всего сделаем: вчера видел я ночью вон в той башне огонь. Что бы это могло быть?

— Эт‐то надо сообразить, – рассудительно ответил Стасик.

А глаза загорелись. И я понял, что старый Потеруха в его возрасте был, видимо, такой же: смесь солидного домовитого мужичка и молодого остроухого сатира.

— Ну, чего сидим? – сказал молодой сатир. – Полезли, не теряем золотого времени.

— Та-а, – согласился Василько. – Да-а-ффай…

Взрослый остолоп и двое молодых через пролом забрались в башню. Весь центр ее, вплоть до первого яруса, занимал столб от винтовой лестницы. Но нижние ступеньки выпали. В столбе оставались только ямки от них.

— Дядька Антось, – сказал Стасик, – я первый полезу, а вы за мной. Потому как если я сорвусь, вы меня удержите. А если вы первый полезете и сорветесь – мне удержать будет трудновато.

Стах полез как белка. А за ним, слегка тяжеловато, полез я, ставя носки в ямки от ступенек в столбе.

Поднимались по спирали. Весьма похвальное занятие для без пяти минут доктора наук.

С яруса, с высоты через бойницы было видно Ольшанку, и течение Ольшанки, и поля, и затравеневшую Белую Гору с маленькими фигурками людей на ней. Вон даже, кажется, можно отличить Стасю. И Генку. А может, и путаю, так как все в джинсах.

Но не это нас интересовало. Ярус, с которого небольшой пролом в башенной стене вел на чердак жилых помещений, был заселен. По крайней мере, еще совсем недавно.

На полу несколько больших охапок свежей мяконькой овсяной соломы. На кирпичном выступе стены капли стеарина.

В камине – пепел. Если бы давний – выдуло бы.

Василько Шубайла, который спустился первым, вдруг копнул ногой гравий.

— Ты что? – спросил я.

— Та-а. Пыли нет.

Я, конечно, не заметил бы этого. А он уже выкопал банку из-под бычков в томате. Пустую. Съеденную недавно, потому что жидкость еще не высохла.

— Бандюга, – сказал Стах.

— Почему?..

— Ну, – он неодобрительно посмотрел на меня. – И глупцу ясно. Если бы просто какой‐то бродяга – зачем бы ему закапывать банку?.. Бросил бы, и все.

— Прав, орел. И хорошо, что у вас зоркие глаза.

Потом мы осторожно осмотрели подземелье под одной из башен. Я боялся, что случится обвал, и не пустил туда детей. Но они ведь, они ведь такой сброд, что гнать их от интересного – напрасный труд. Как кота от сала. Прокрались сами и начали шарить по углам. И ничего не нашли.

Тогда я отпустил свою гвардию на несколько дней. Попросив их, чтобы сами не лазили. Еще случится что, а тогда – как посмотришь в глаза деду Мультану и родителям Шубайлам?

…Когда я, пыльный и грязный, шел мимо дома правления, председатель Ольшанский окликнул меня из окна.

Обычный кабинет председателя колхоза. Длинный стол, стулья, портреты. По углам – снопы разных зерновых, видимо, премированных когда‐то, но теперь, с прошлого года, уже довольно пыльных. А на стульях, по обе стороны стола, Ольшанский и Высоцкий.

— Добрый день, Ничипор Сергеевич… Добрый день…

— …Игнась Яковлевич, – склонил голову Высоцкий.

— Садитесь, Антон Глебович, – как‐то слишком… ну, словно просил прощения, сказал Ольшанский.