Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 33 – Владимир Короткевич

…В небольшом местечке Чурсы остановились перекусить. Я смотрел на эти полсотни домов, игрушечную чайную, флигель от разрушенного в войну дворца и гигантские, туманно-мокрые, черные деревья древнего парка и вспоминал, как летом мы ходили тут с Марьяном и собирали на наживку улиток. Их тут было неисчислимое множество на берегах бесчисленных прудов, в росистой прохладной траве. Я нигде столько их не видел. И таких огромных, с яблоко величиной. «Француз бы сошел с ума от радости», – сказал тогда Марьян. И вот я смотрел, и у меня пекло глаза и что‐то в груди.

— Лосятина есть, – прибежал Клепча, – пожалуй, кто‐то по лицензии убил да сдал в чайную. Повезло. В Минске не достанешь.

— Как в лучших домах Лондóна, – сказал Велинец.

В чайной все разместились под плохонькой копией картины «Томаш Зан ^[32] и Адам Мицкевич на берегу Свитязи».

— Обожаю оленей, – радовался Клепча, вспоминая еду.

— Угу, – сказал Щука, – еще со времен диснеевского Бэмби в кино. На удивление красивое и благородное существо. Нежное, мягкое.

Я не мог есть. Заказал двести граммов «Беловежской», тяпнул ее одним махом, как последний алкаш, и закурил, чувствуя, как медленно опекает мне все внутри.

Чувствовал, как я несправедлив, что это ежедневная их работа и не умирать же им с голода, и все равно презирал их. И поэтому немало удивился, когда полковник пошел и принес себе и мне по сто пятьдесят, сел и, внезапно, тоже почти оттолкнул тарелку.

— Не могу. За столько лет, а не могу привыкнуть. Выпьем, Антон Глебович. – И после паузы: – Ненавижу сволочей… Пока не подохну…

В этот момент Клепча заметил на картине бакенбарды Зана и вдруг спросил:

— А почему это здесь Пушкин? Разве он был на Свитязи?

— Это Зан, – возможно, слишком резко ответил я.

— Ну а этот… Зан… разве он…

— Помолчите вы, пожалуйста, – оборвал его Щука и только теперь ответил на мои слова, сказанные еще на Романи: – Бывает и так, что не опознают. Редко, но бывает. Дай бог памяти, в 63‐м или в 64‐м году писатель ваш один, ну, из этих, молодых да ранних, романы еще исторические пишет, плыл с родственниками по Днепру возле Рогачева ^[33]. Видит, что‐то розовое. Подумал, что необычной величины глушенная рыба (вот надо еще этих «шахтеров» из Бобруйска прижать, что ездят рыбу глушить). Встал на носе и вдруг кормчему: «Вороти!..» Плывет спиной вверх женщина в розовой комбинации. Ну, все сделали, приехали наши за трупом… Но и до сих пор неизвестно: кто, откуда, как? Может, откуда‐нибудь с Урала в неизвестной компании приехала, а может, и еще откуда‐нибудь. Или сама утопилась, или, может… Но выплывет. Так или иначе, а она выплывет рано или поздно, правда. Так что и ты, хлопец, не скули. Тяжело, понятно. Но утешься хотя тем, что получат они, если это убийство, – сполна. А уж мы постараемся, переберем все.

— Что ж, – засомневался Клепча, – всю Беларусь вверх ногами перевернешь? Всех родственников переберешь? А те, может, из Эстонии?

— А ты и эстонских переверни, – поучал Щука. – И, кстати, возьми прижизненное фото да поезди по окрестностям. Может, кто‐то видел такого человека в компании с кем‐то знакомым… накануне.

— А по тому снимку? На берегу.

— По тому снимку люди подумают, что показываешь актера Овсянникова ^[34] в роли тени отца Гамлета. Думать надо, хлопец.