Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 35 – Владимир Короткевич

— Есть такие, с вашего позволения, люди, для которых жизнь другого не стоит и гроша.

— Зайдите, – попросил Клепча, – посмотрите своим глазом: чего не хватает в квартире?

Я зашел. Обыск, видимо, уже закончился. Лишь один из группы еще перебирал бумаги в ящике стола. По-прежнему летали под потолком ангелы, по-прежнему Юрий попирал ногой цмока. Только Марьяна не было. И не будет больше.

— Не хватает двух картин, – глухо констатировал я.

— Тогда, стало быть, о книге и речи быть не может, – как бы обрадовался Клепча. – Может, и вправду барыги-спекулянты. Не выгорело, и все. Такая история, рассказывали, недавно в Москве была, по улице Качалова. Уговаривали, уговаривали продать – ну и все окончилось на этом. И звонили, терроризировали потом со злости: выпал кусок из рук… А вот картины – это интереснее.

— Товарищ полковник, – человек в штатском, копавшийся в ящике, протянул Щуке лист бумаги, – это, пожалуй, интереснее картин.

Щука прочел и протянул бумагу Клепче. Тот пробежал глазами, свистнул и посмотрел на меня. Полковник взял лист и подал его мне. А когда я, в свою очередь, прочел то, что было написано, у меня неприятно заняло дух.

Лист был по полной форме составленным и заверенным у нотариуса завещанием, по которому гражданин Марьян Пташинский, в случае внезапной смерти, завещал все свое имущество другу, гражданину Антону Космичу, с условием, чтобы упомянутый Космич содержал бывшую жену вышеназванного Пташинского на все время ее болезни.

— Что у нее? – спросил Щука.

— Рак, – ответил я. – Лежит в Гомеле.

— Значит, другой смысл этого «на время болезни» – до смерти, – отметил Клепча.

— Ну, зачем же так, – размышлял Щука. – Позвоните, Клепча, к нам, пускай наведут в Гомеле справки о состоянии… как ее?.. о состоянии Юлии Пташинской.

Не успел лейтенант положить трубку, как послышался звонок в дверь, и сердце мое снова упало от невероятной внезапной надежды. А потом тупо заболело, так как это был всего только тот человек, которого видел с чемоданчиком на берегу Романи. Я догадался, что это, наверно, медицинский эксперт.

— Что у вас, Егор Опанасович? – спросил Щука.

— Хотел, чтобы поскорее узнали о результатах вскрытия, а мне по дороге, ну и…

— Так что установили?

— Никаких следов насильственной смерти, – ответил низенький румяный врач.

— Что ж его, ангел Божий?

— Возможно. У него два микро- и один инфаркт. Завал сердца – вот причина. Наверно, стоял в лодке и тут случилось. Упал в воду и захлебнулся.

— Почему же он один ехал?! – в отчаянии крикнул я.

— Его дело, – буркнул Клепча.

— Ясно, что его. И никогда, никогда он не берегся! Никогда!

— Что за картины пропали? – спросил Щука.

— Это и подозрительно, – объяснял я. – Если бы крали – крали бы другие. Эту. Эту. Эту. Им цены нет. А те две – полная чепуха, разве что не новые. «Христос в Эммаусе», немецкой школы конца прошлого века, и английская «Кромвель у могильной ямы Карла I». Эту он в Киеве в ЦУМе купил сразу после войны.

— Помню я эту картину, – вдруг сказал Щука, – долго она у них на стене висела. Поврежденная немного внизу. Кромвель в паланкине сидит.

Я вытаращил глаза.

— Ну и память!

— Память профессиональная.

— Верно. Прорвана была. Он реставрировал. Огромные дуры, яркие. «Кромвель» этот «под Рембрандта наддает». Он эти картины не ценил.