Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 25 – Владимир Короткевич

— Нет уж возврата, Адам Петрович. Истязает она себя за обман. Что ж делать?

— Молчать надо, парень, – после паузы посоветовал он. – Возможно, там еще и склеится, если молчание, если никто никому. А ты – что ж – отстрадай свое. С бедой переспать надо. И не одну ночь. Тогда она тебе обязательно изменит с кем‐нибудь другим. Тогда только будет легче.

Я не узнавал его. Обычно так и сыпались из него пословицы, часто фривольные, а тут сидел передо мной углубленный в мое горе, суровый даже человек.

Вид у меня был, наверно, страшноватый, так как Адам сморщился почти жалостно, крякнул и налил еще по рюмке.

— Давай за нее. Все‐таки благородства, видимо, больше у нее в душе. Вот за это.

Наблюдал за мной.

— Да не убивайся ты, дубок. На вот, потяни файку ^[25]. Хотя у вас кишка тонка. Все на сигаретах. Импортных.

У меня перехватило дыхание.

— Ну прекрати ты. Ну!.. Ну прекрати! Это еще, Антон, не горе.

И, видимо, решился на что‐то, вздохнул.

— А, чтоб тебя! Ну ладно. Искренность за искренность. Портрет видишь?

— Ну.

— И никогда не спросил, кто это. Деликатность. Да я, может, тогда сам бы тебе не ответил. Теперь скажу. Слишком уж ты плох. Убиваешься. А меры человеческого несчастья – не знаешь.

Выпил.

— Жена моя. По профессии была артисткой.

Его сухое лицо словно обтянулось кожей на скулах и обвисло внизу, возле губ. Сразу обрезались глаза под тяжело нависшими веками.

— Как считаешь, кто по народности?

— Не разбираюсь я, Адам Петрович, в южных типах. Белоруса за версту отличу, а тут боюсь судить.

— А все‐таки…

— Грузинка? Армянка? Таджичка?

— Да нет.

— Молдаванка? Еврейка?

— Еще хуже, – горько констатировал он. – Цыганка, братец.

Затянулся.

— Вот в этом и была ее главная вина. А по вине и наказание. И хорошо, если – первый попавшийся на дороге овраг. Короче было бы страдание… А я в то время был очень далеко… Не было возможности вывезти, помочь… Не мог, не имел права даже завопить, что вот вы самого дорогого мне человека, сволочи, в лагерях, в оспе этой на всей земле, замучили. И сын потерялся где‐то… Есть тень весточки: отнимали детей нордического типа. А он беленький был, в меня. Ты не гляди, что я сейчас седой… Был я – белесый.

Искоса взглянул на портрет.

— Какая была Грушенька в «Очарованном страннике», какая Маша в «Живом трупе»! Пела – плакали люди. И за это – в овраг. За все – в овраг!

Отложил файку.

— С этим… притерпелся не притерпелся, а так, притупилось немного… А вот с сыном… Назад ли он попал, в наш детский дом? А может, и… там. И не исключено, что какому‐нибудь нашему такому… Грибку придется перестреливаться с ним… Вот как.

Поднял рюмку с золотистой жидкостью.

— Я тебе это не потому рассказал, чтобы ты меня пожалел. Я потому, чтобы ты себя пожалел. Это, с тобой, не самое страшное. Не самое крайнее.

Благодарность моя ему была такой большой, сочувствие таким нестерпимым (действительно, что была моя горечь перед его бедой?), что я понял: надо переводить разговор на другую тему. Но эта другая тема уж никак не приходила в голову. Поэтому я взял и рассказал кое-что из страхов Пташинского.

— Ну, это не загадка, – сказал Хилинский. – Отчасти – обыкновенные барыги, п…уны, которым с законом связываться никак нельзя. А больше – болезнь. Это от сердца.

— И я так думаю.