Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 26 – Владимир Короткевич

В этот момент зазвонил телефон. Хилинский вышел в маленькую спальню, прикрыл за собой дверь, но слышно было, пожалуй, плохо, и он вынужден был говорить громче, чем обычно, и я кое-что слышал.

— И связь с этим? А, черт бы их с этими девизами!

«Нарочно не говорит «валюта». Говорит «девизы». Думает, что слова не знаю. Белыми нитками шьешь, Адам Петрович».

— Заразы. И оружие?.. Слышно плохо!.. Ясно. В час тридцать? Хорошо. Буду.

Вышел опять ко мне.

— Причастился ты, парень, к тайне. А я вот непедагогично себя повел. На полный выговор.

— Я, Адам Петрович, не из болтунов. Вы меня не первый год знаете. И дела ваши меня не касаются. У вас свои, у меня свои.

— Обиделся?

— Обиделся. А мне бы и век прожить, ничего о них не зная. Ни о чем я у вас не спрашивал. Неинтересно, извините.

— А напрасно. Все может быть. А насчет «хоть бы и век», то зарекался кто‐то. – Он просто потряс меня за плечи. – Ну, хватит надуваться, ну… Ну, скажи что‐нибудь.

— Раз уж я случайно что‐то услышал, то вернемся к Марьяну. Кое-что и в его деле тревожное. Вот же иконы, валюта – я не спрашиваю, какое дело случилось, что вам надо ехать. А почему того же не может быть и тут? И наконец, предчувствиям тоже надо верить. Не материал это ни для абелей в отставке, ни для милиции, ни для суда, но иногда стоит верить, когда сердце говорит, когда давит, сильно болит.

Хилинский внимательно смотрел на меня.

— Может, и надо. Верь и смотри.

Встал.

— Следовало бы не оставлять тебя до утра в таком состоянии. Но сам слышал. Выпить что‐либо имеешь?

— Вино есть.

— А покрепче?

— Гм.

— На вот. Ты ведь не из тех, что шататься потом пойдешь? Ну вот и выпей здорово. Сегодня разрешаю. Чтоб спал, понимаешь? Ну, идем.

Хилинский знал, что делать.

…Никогда в жизни, ни до сих пор, ни потом, я не выпивал столько. Дорвался мальчишка. Сполна воспользовался советом соседа. И уснул как убитый. Раздевшись, как всегда, но почему‐то с галстуком на голой шее. Или, может, все‐таки хотел «шататься»? Искать Зою? Наверно.

В последующие пять дней я искупал грех своего «пьянственного глумления». Работал, не давая себе ни минуты передышки.

Нельзя было поверить в то, что только сама ценность старой книги могла вызвать такую осаду квартиры Пташинского, все эти звонки, хождения под окнами и все такое. Я почти уверен был, что разгадка где‐то в самом тексте: какая‐нибудь приписка на полях страницы, надпись, умело спрятанная в вязи орнамента, еще что‐либо. И вот я искал. Вслепую, так как не знал, где и что искать.

Много раз за жизнь я читал Евангелие, одну из лучших (если не самую лучшую) из историй, придуманных человечеством за все свое существование. Приятно мне было читать ее и сейчас, думать над отдельными местами, представлять. И все‐таки не так приятно, как прежде. Ведь я хоть и читал едва ли не по слогам – искал я все‐таки другое. Так для человека, который вдруг заприметил первый гриб, сразу перестает существовать зеленая, певучая прелесть роскошного летнего леса.

Так я и шел, уткнувшись носом в землю. Безо всякой пользы, кроме моральной. Да и она была второго сорта, ибо я следил, а не думал.

Порой появлялись мысли, что прятать что‐то в таком тексте богохульство, а уж для средневекового человека (если только прятал он) – не просто богохульство, а богохульство, граничащее с ересью, с гибелью тела и бессмертной души. И, если это так, тайна должна быть страшно важной или… или человек тот не должен был верить ни в Бога, ни в черта, ни в тогдашний закон.