Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 27 – Владимир Короткевич

Я прочел все четыре Евангелия и деяния апостолов, и их послания, начиная от Послания Иакова и заканчивая Посланием к Евреям. Оставался лишь «Апокалипсис» Иоанна Богослова да неуместно прикрепленный к нему «Статут», тоже с посланиями, только уже светских властителей.

Ничего!

Хоть бы тень какого‐либо следа, какой‐либо догадки!

Наконец я начал думать, что с этим текстом мы ошиблись. И самое худшее, к этой же мысли склонялся и Марьян. За эти дни он пару раз заходил ко мне, и мы, до боли в глазах, тупо вглядывались в тексты, ворочали под черепами гипотезы, и все это лишь для того, чтобы тут же зарезать их. Единственное, в чем мы «подвинулись» вперед, был настоящий акт об исчезновении жены Ольшанского, напечатанный в «Актах, изданных археографической комиссией…» ^[26].

— А что это нам даст? – спросил я.

— А может.

— Рыбу нам с тобой ловить, а не искать.

— Половим. Вот-вот уже. Даже на озерах лед почти сошел.

И мы опять до одурения сидели над книгой и копией, и Марьян бурчал:

— Холмсы мне еще, тоже… Пинкертоны… Картеры… Станкевичи… ^[27] Мегре.

В ту противную, слякотную мартовскую пятницу – было это, кажется, двадцать девятого марта – мы тоже ни до чего не додумались.

— Пророк Наум – и тот бы не додумался, – плюнул в конце концов Пташинский.

— Ну-ну. Неужели мы вдвоем глупее одного?

Я пошел проводить его. На душе от собственной беспомощности было тошно.

— Как щенки слепые, – высказался Марьян.

Впереди спускался по лестнице интересный молодой человек, сосед Лыгановского. И на этот раз в его руке было ведро с мусором. Откуда он его берет?

— Вот такой мусор у нас в головах. Выбросишь – и останется пустая макитра черепная.

— А может, и вправду надо все выбросить и начать сначала? – предложил я. – Может, дело и не в тексте? Может, выскоблено что‐нибудь? Может, суть не в содержании, а в ведре? В самом существовании вещи?

— Надо будет посмотреть. Завтра же.

Мы остановились возле табачного киоска.

Я купил пачку «БТ», Марьян виновато улыбнулся и попросил пачку «Шипки».

— Бросил бы ты это, Марьян, – попросил я. – Ей-богу, брось.

— Слабость проклятая! Да я одну-две в день буду.

— И я бы на вашем месте бросил, – встрял с поучением «бригадир Жерар». – Вот друг ваш – он же здоровенный, все равно как першерон или брабансон, извините, товарищ Космич. А я и ему советовал бы бросить. Капля никотина убивает, к вашему сведению, лошадь.

— Я не лошадь, – возразил Пташинский.

— Вижу. На ногти взгляните. С голубым оттенком.

И внезапно разошелся. Достал из кармана металлическую тавлинку ^[28].

— Хотите, я вам вместо этой дряни табак доставать буду. Нюхать. Сам протираю.

Он зарядил в каждую ноздрю по большущей порции зеленоватой пыли.

Секунду спустя пушка сильно грохнула, и Пахольчик закрутил носом.

— Аж в глазах посветлело… Учтите, коммерцию подрываю. Свою же. Но здоровье человека всего дороже, как говорил старик-римлянин Гиппократ. А то, если вам скажут, что слизистую сушит, что сухой катар будет, – это чепуха Господа Бога – да простит он меня и смилуется… То как?

— Нет уж, – отказался Марьян.

— Глядите, – сказал Пахольчик, подавая ему «Шипку». – Как вздумаете – приходите. И не «Пчелку», холера на нее, а настоящий.

На углу мы попрощались.

— Если не уеду в Вильно на пару дней, то завтра зайду, – сообщил Марьян.