Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 22 – Владимир Короткевич

В конце концов, одна ли она такая из женского племени? Это еще не причина, и за это не перестают любить. Иногда, наоборот, еще больше любят. И мучаются. Как мучился я.

Лишь потом друг, Алесь Гудас, тот, который подавал мужикам в окно стакан, увидев, что я немного отрезвел, сказал мне, что не хотел говорить мне, пока я ослеплен, а сейчас скажет:

— Не с тобой, брат, первым она этого бедного Красовского обманывает. Такой парень, такой золотой парень – и на тебе.

— Отчего ж не сказал тогда?

— А ты бы не поверил.

— И правда.

— Не поверил бы. «Влюбилась женщина». «Что ж такое, что замужем?» «Бывает». «Это не свинство, а несчастье».

— О-ох, иди ты, Алесь, к дьяволу!

— И вообще, из-за нее Костику неприятность. Да и что уж пенять на человека, у которого лучшие подружки маникюрщицы да продавщицы.

— Ты что‐нибудь имеешь против продавщиц?

— Ничего. Даже люблю. Только избираю для беседы темы не только о мохеровых кофтах.

— Знаю я, какие темы ты избираешь.

Посмеялись. И вот так, понемногу, очень болезненно, и началось мое излечение. Но иногда она все‐таки заходила, только я что есть мочи старался не заводить дело слишком далеко. Как сейчас.

— Я тогда разводиться думала, – вдруг призналась она. – А потом подумала, что все равно ты мне того обмана не простишь. А раз так, то в чем Костик виноват? Любит меня, прощает многое. Останусь да попробую искупить. Что уж! Нагрешила, то искупай! Хватит со всем этим. Буду так доживать, да и чего еще надо. Звезд с неба он, ясно, не хватает, но добрый, честный, простой. Пусть так. Пора смириться, Зоечка.

Сказала как‐то так тихо и грустно, что душу мою перевернуло.

— Не надо. Что уж там. Я хуже тебя виноват.

— В чем твоя вина? Нет, я своего никому не отдам… Ни хорошего, ни позорного.

Все‐таки, несмотря на все неприятные черты, были в ней и внутренняя совестливость, и ум, и боль не совсем счастливого человека. Жалко мне было ее. Пожалуй, потому, что еще немного любил.

— И ты не мучайся. Пусть будет все, как есть. Плохо разве нам было все эти месяцы? – спросила она.

— Хорошо было, – все принимая, ответил я.

— Ну вот, дано, стало быть, было счастье. Будет что вспомнить. Разве мало? Иные такого и на нюх не изведают. Ну… ну… чего ты?..

Погладила меня по голове. Это прикосновение маленькой руки заставляло меня в свое время бесноваться от влечения к ней. Сейчас оно отозвалось лишь болью.

— Вот видишь, стало быть, и вправду конец. Ладно. Ты только не будешь против, если я иногда все‐таки буду заходить?

— Отчего бы это я был против?

— Не бойся. Просто так. Отогреться.

— О-ох, что ж это все‐таки мы наделали!

Она положила одну совершенную ногу на другую, пригубила вина. Лицо ее в свете сквозь абажур торшера было золотым, мягким и очень грустным.

— Я раньше, нежели ты, забыла, что ни на что не имею права. И что тебе было думать о моей репутации? Ты ведь ничего не знал. И потом, можно подумать, что это ты, первый, пришел ко мне и остался. Змий-искуситель. Я сама этого хотела. И это меня к тебе влекло. Я и сделала, что желала и могла.

Честное слово, сердце у меня разрывалось от этих слов. Но что я мог поделать?

— Ну хорошо, – глухо произнесла она, – хватит об этом… Ты где был сегодня?

Очевидно, искала нейтральной темы.

— У Марьяна был, – ответил я.