Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 21 – Владимир Короткевич

Там можно прятать письма, документы и все такое. Туда я сейчас положил книгу Марьяна. Не надо, чтобы ее видело большее количество людей, чем это необходимо. Ну и потом, у меня «увели» достаточно много книг. От «Сатира» Кохановского до «Вина из одуванчиков» Бредбери. «Увели» даже белорусский том «Живописной России», несмотря на гигантские размеры. Если кто‐то «одолжит» и это – будет плохо. Как тогда смотреть Пташинскому в глаза и у кого свои глаза одолжить. А таких желающих на «позаимствование без срока» у нас все больше и больше. И даже суда на них нет, гадов.

Я спрятал книгу, закрыл тайник. И хорошо сделал. Так как сразу залился дверной звонок и явилась «моя бывшая любовь» Зоя Перервенко собственной персоной. Явилась, после того как два месяца носа не казала, и я уж думал, что не зайдет никогда.

Пока я ставил на столик бутылку «Немеш кадара», яблоки и еще кое-что, пока включал нижний свет и тушил верхний, мы обменялись не более чем десятком стандартных предложений: как жизнь, что там до чего, как со здоровьем (это в ее двадцать восемь!). И только после первого бокала я сказал:

— А я думал – все.

— Оно и есть все. Нечего тянуть дальше, если ты такой уж честный.

Честный не честный, но я, когда в первый наш вечер вся компания ушла от меня, а она осталась, и не ушла до утра, и потом оставалась почти каждый вечер на протяжении четырех месяцев, я тогда, ей-богу, не знал и даже подумать не мог, что она замужем. Наоборот, из этого ее поведения несомненно следовало, что она одна. Черт бы побрал этих мужей, которые ездят на семь месяцев в экспедиции, да еще туда, куда даже несчастный Макар не гонял своих не менее несчастных телят.

Выплыло все лишь тогда, когда я предложил ей поехать на юг, а потом подумать и о чем‐то более «серьезном». Тут она мне обо всем и рассказала и как это лучшее, «серьезное», предложила порой заходить даже тогда, когда вернется муж. Я только крякнул. И, может быть, даже и согласился, так как успел хорошо привязаться к ней. Но было нельзя. Ведь самым величайшим моим свинством во всей этой истории было то, что я прекрасно знал ее мужа, Костика Красовского. Чудесного парня, верного друга моим друзьям, широкого, независимого, душу всякой компании, любителя погулять, честнейшего палеонтолога и добрейшего человека. Такого обидеть – это повеситься потом надо.

И я начал отдаляться, хоть, ей-богу, дорого мне это стоило.

Яркая блондинка, глаза густо-синие и холодные, дивно изогнутый сочный рот, престройная шея, изящные ручки, тело, говорящее само за себя, – от высокой груди до ног, которые уже сами по себе как мечта каждого мужчины.

Черт бы побрал эти различные фамилии! Черт бы побрал эту невозможность знать, замужем женщина либо нет! Черт бы взял в этом смысле всех литовцев! Как хорошо было бы. Знакомишься. «Красовскайте» – ну, стало быть, давай, голубчик, если она не против. «Красовскене» – ну и давай, милый, от ворот поворот. Тут участок застолблен, и раз получил «облизня», то иди да облизывайся, не с твоим еловым рылом мед попивать.

Утешило меня во всей этой истории лишь то, что она, увидев мое отдаление, сбросила – пожалуй, по глупости – маску приветливой, преданной, покорной женщины. И я наконец рассмотрел неизмеримое желание жить, лишь отнимая блага и ничем не платя жизни и людям, неудержимую жажду утех, что бы там ни было вокруг, как бы плохо ни было окружающим.