Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 192 – Владимир Короткевич

— Что ж, и им займемся, – сказал Щука.

— Тем более что, думается мне, за ним ползут и еще кой‐какие грешки.

— А что нам остается, – сказал Щука. – Делом архива и айнзатцштаба с Адельбертом фон Вартенбургом да Францем Керном займутся другие.

— А прислужников их я тогда впервые во дворе замка заметил. Героев. Вы думаете, они испугались, что я фотографирую разрушенную стену? Черта с два! Фото своих лиц они испугались. Я это довольно скоро начал понимать.

— И молчал, – сказал Щука.

— Все молчали. И вы были не лучше… Но хорошо, что я там приобрел не только врагов, но и друзей.

— А у меня вот друзей не было, – сказал Ольшанский. – Соратники. «Поплечники», по-нашему.

— Да и разве «поплечники»? «Поплечники» – это плечо к плечу. «Поплеч» – рядом. А если люди с… друг к другу сидят, то как это называется?

— «Пос…» – засмеялся Щука.

— Вот именно так. И не соратники-«поплечники», а пос…

— Это что, у вас в нынешнем научном мире всегда такие шутки?

— Жизнь приучила… Как бывшего самого просвещенного на весь мир человека – Людвика Лопотуху.

— Да, выскользнул он тогда, – сказал Ольшанский. – Везение необыкновенное. Видимо, удалось на последнем пути туда нырнуть незаметно в кусты. Стража недосчиталась одного.

— Теперь мы уже не узнаем… – начал было я.

— Почему не узнаем? – сказал Щука. – Чудесно узнаем. Свидетель, у которого начала восстанавливаться память. Стоило спастись, жить столько лет таким несчастным. И чтобы на пороге сознания встретила смерть. Вот вам и бегство от действительности.

— И тоже не без вашей вины, – сжав зубы, бросил я. – Когда речь зашла о вашей шкуре и шкуре обездоленного такими вот, как… Вы выбрали свою шкуру, а не шкуру несчастного человека. Что он перед высшими соображениями. Абстрактный гуманизм… А как насчет конкретного человеконенавистничества?

— Не надо чересчур злить меня, – сказал Ольшанский.

— А скольких вы с вашим равнодушием смертно обидели?

— Не надо его перевоспитывать, – сказал Хилинский. – Пустое дело.

— Пустое, – сказал врач. – Я Ольшанский. А вы что думали? Последний. Других нет. Вывелись. Неперевоспитанные.

— А жили. К сожалению. Не так, как те, отравленные войной, которые умирали. Убийцы и жертвы.

— У убийц, к сожалению, были сила и хитрость. Подлая. Как тот Гончаренок-Бовбель ловко свой «побег от себя самого» устроил! Убежал, посидел в болоте, а другим раструбил, что накануне разгрома из-под бандитского расстрела сбежал. Еще и в героях ходил… А за пестик свой как держался! За деньги и за жизнь. Деньги предательства, деньги крови – они для вас кончились! Конец! Теперь действительно конец!

— Конец, – сказал Ольшанский. – Только у меня не такой, как вы, может, предполагаете. Я последний, и я уйду, как сам захочу, и той тропой, какой захочу.

— И только не сумеете сделать так, чтобы быть высокого мнения о своих поступках, о своей жизни. Наоборот, самооценка в последние минуты будет самая подлая. Ад неверующих. Хуже всяких там котлов преисподней.

— В моей воле – прервать воспоминания. Даже если бы вы меня не разоблачили, я отказался бы от продолжения этой комедии.

— Почему?

— Мне надоело жить. Жить опротивело. Среди этой вакханалии убийств из-за этих бандитов. И Лопотуха. Боялись, что выдаст, – долой его. И Зоя, когда сообразила, что человек погиб из-за нее, – не выдержала. Одно дело лгать, и совсем иное – смерть, в которой ты повинен.