Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 189 – Владимир Короткевич

— О себе? – спросил Щука.

— Нет, – сказал Хилинский, – он не из тех. Его патология – наблюдать за отклонениями других. Он как писатель. Зачем ему хвататься за нож, выбиваться в Наполеоны? Без всякого риска можно делать что хочешь, двигать армиями, эпохами, совестями… Добрый ведет вымышленные легионы к доброте и добру. Злой…

— Правильно, – согласился Ольшанский, – «писатель» разврата и зла. Черная сила. Сомуститель. Злой дух Женевы… Так вот, вначале был мак, Морфей, бог сна с маковым цветком в руке, опий, а в нем такие простые вещи, как морфин и морфий, папаверин, кодеин и всякое другое. И началось это в Греции, а не в Индии или в Китае. Фаланги Македонского принесли это на восток. Так оно было. И… одурманенный край. Но опиум будто бы изжил себя, как истребитель. И не законы остановили его. Просто приелся. Ну что? Что‐то около трехсот тысяч с гаком курильщиков. В Гонконге – десятая часть миллиона. Прискучил, как и чистая жвачка из чистых листьев коки в Америке. И она надоела, как и индийская конопля, мексиканский мескалин – этот из кактусов, галлюциногенные грибы. Словом, беда. Человек упрямо идет в дурман, в гибель. Отнимут одну отраву или приестся она – появятся сотни новых. Марихуана, героин, хат… Появились, да и были всегда, и вообще страшные вещи. Человек приобретает на некоторое время дикую силу. Пройдет там, где и муравей не пройдет. Один расшвыряет толпу. И видения дивные вокруг. А потом головная боль, а то и паралич минимум на пару месяцев. Привыкания нет. Кто два раза подряд выпил – конченый. И все это доктора и ученые создавали вне природы, позвав на помощь химию. И вот штамповали, взвешивали, дозировали. Все для того, чтобы пойти от Нестерпимого в мир Великой Иллюзии. В мир всеобъемлющего Наслаждения, при котором что тебе твое тело и тело женщины, твой мозг и мозги всех людей, дети свои и сам Род Человеческий? Наслаждение без боя за овладение им. Блаженство внезапное, как торпеда в днище корабля. Только здесь корабль – мозг. Взрыв – его сладкая агония. Радостная смерть себя самого и вселенной от своей же руки. И… уничтожение врага, один он против тебя или в миллиарде лиц.

— И в результате уничтожение себя? – спросил я. – Земной шар населен идиотами? Человечество, которое сидит и блаженствует, пуская слюни изо рта?

— Нет. Не совсем так. Ученые ищут в этой компании друзей. И находят их. Редко. И только в умеренном употреблении.

Хилинский вдруг сказал, и таким скорбным тоном, какого я ни разу еще от него не слышал:

— Люди, даже гениальные, не создали анальгетиков, которые не входят в состав обмена веществ организма и потому не дают привыкания. Наркомании.

— Я нашел, – просто сказал Ольшанский. – Я выделил такое вещество из моего ваё. Я его синтезировал.

— Это невозможно по всем законам… Как вы это сделали?

— Вы не узнаете этого. И, наверное, не узнаете никогда. Это вещество безвредно, почти безвредно. Дает человеку Иллюзию более реальную, нежели сама Реальность. И вот я думаю, что это будет плохой подарок людям. Пусть исчезнет вместе со мной… Пахольчик с Высоцким выпросили у меня немножко экстракта. Первый – чтобы сбить с панталыку, лишить уверенности вас. Второй – чтобы усыпить Пташинского. И вот их пути столкнулись сразу и на нем, и на вас. Вы, Космич, не беспокойтесь, вы не успели привыкнуть к этому средству. Но могли. Я не сумел выделить абсолютно чистое вещество. Нужны были годы и лаборатории – не в пример моим. И средство все‐таки действовало, и отрицательно тоже. Не ощущали вы после этих ваших «видений» и краткосрочной депрессии – вдохновения и работоспособности? Ясно, ненадолго. В конце концов, когда вы пришли ко мне с жалобами на свое состояние, я понял, куда употребил Пахольчик свою часть. И понял, что привыкание все‐таки должно взять вас в свои лапы. А если ты у чего‐то в лапах – это уже распад личности. Но на такое нужны были годы. Ничего, останетесь здоровы.