Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 188 – Владимир Короткевич

— Снова правда. Что еще?

— Да ваша деятельность как отравителя.

— Ого-го. Да вы что, переквалифицировались?

— Нет, – сказал я, – это мне подарок сделали. А вашим делом…

— А делом их и вашим теперь займется не он, – сказал Щука. – И даже не я. К сожалению. А может, как подумаешь, что непосредственно вашу… гм… лицо… буду видеть куда реже, то нечего сожалеть. Говорите дальше, Космич.

— Вам надо было выбить меня из седла, Ольшанский. Были у меня, на ваше несчастье, два разговора. Почти одновременно. Один с вами, когда вы, помните, живую изгородь сажали. Об отклонении в психике старого кавалера. И с Пахольчиком у киоска. Он чересчур пристально наблюдал, как я вскрываю пачку. И оба вы тогда отметили для себя, что даже не всю пачку надо травить, как Марьяну, который курит редко. И приспособили вы тогда Пахольчика и на эту работу с «методичным старым кавалером». Две-три сигареты сбоку, где надрезает. И действовать будет не сразу… Ну вот. А теперь будете говорить и вы. Как? Каким средством?

— Да, тут уж говорить мне. Я тогда не подумал, что мое воспоминание о северо-западной Индии может не отвести, а навести на определенные мысли. Что ж, долина Нарбады пролегает по плоскогорью. Небольшие суда ходят только по нижнему течению. Река порожистая, очень. И долина ее – это не саванна, а почти тропический по дикости и густоте лес. Местами только скалы выходят к реке и обрываются в нее. И чаще всего там пчелиные мегалополисы на многие километры. Соты многометровой толщины и высоты, мед многих столетий, внизу совсем черный… Наконец, хорошее описание долины – в «Книге джунглей» Киплинга… Мне сейчас не до поэзии… Красное дерево, черное дерево, сандал, Бог знает что еще. И все это перевито лианами, а на самых высоких камнях в порогах растут в водяной пыли орхидеи. Цветы – величиной с человеческую голову. Иногда на тех камнях возникают запруды из деревьев, и листьев, и прочего, и тогда река разливается по низинам, если они есть, и образует болота цвета черного чая.

Он закурил из своей пачки.

— Мне пришлось бродить там долго. И с носильщиками, и самому, когда они бросили меня. Я все равно шел. Мне хорошо платили и в Ахмадабаде, и в Бомбее, и, еще лучше, в Джайпуре, и даже в Дели за растения: и лечебные, и ядовитые, и… наркотические… Там, где‐то между Бурханпуром и… А, да не все ли равно?! Я и прослышал про цветы растения ваё и его зерна – наркотик редкостный и небывалый. Редкостный, потому что водится только там (может, когда‐то ареал был шире, да там растение извели). А в мегалополисах, в этой недоступной пчелиной стране, ваё сбереглось. Изредка ветер заносит его зерна, его слезы… к людям…

Лицо его как бы отяжелело.

— И зачем меня снова понесло обратно, в так называемое отечество?.. Устал в странствиях?.. Поманила тень богатства?.. Вот я теперь его имею… А там я мог бы быть монополистом, стать миллиардером… Только плевать мне на это… Просто нигде не был я таким счастливым, как там… Ну ладно, довольно об этом.

Сел поудобнее, словно сел на любимого конька и собрался читать лекцию. Да так оно и было.

— Вы, пожалуй, не задумывались, что человеку (я имею в виду человека утонченного, а не приземленную свинью) со временем все надоедает. Свинья так и будет до смерти лакать сивуху и удовлетворяться этим. Утонченный – изобретает. Все острее, все с большей выдумкой, извращенностью, ненормальностью.