Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 195 – Владимир Короткевич

Щука пошел в кабинет. Мы втроем сидели молча, уставившись в окно на живые городские огни.

— Я знаю, что меня ждет, – заключил врач. – Возможно, и самое худшее (с чьей‐то точки зрения). Как это там называют: «вышка», «дырка».

— И так говорят, и этак, – неожиданно для себя самого сказал я.

— Быстро шагаете. Очевидное движение вперед. Может бы, к Щуке пошли?

— Поздно, – впервые за весь вечер я впал в бешенство. – Но я куда хотите пошел бы, лишь бы вот таких, позорно безразличных к людям, во имя высокой лжи… На площадях бы за ноги вешал… Своими силами, без всякой милиции давил бы.

Мы слышали невыразительные слова Щуки за дверью. Затем он положил трубку, появился в комнате и занял свое место.

— Позвонил.

И тут Ольшанский вдруг засмеялся.

— На миг мне стало жаль.

Он показал белые ровные зубы.

— Небольшой рецидив сожаления. А здорово это, Космич. Сила, могучие руки за спиной. Род исполинов-людей на исполинах-конях. И знамена над головой. И слава на весь мир.

Здорово! Земля дрожит под копытами коней. Лица и руки из бронзы. Ничего мне там не было нужно, кроме того, чтобы возвеличить великую хоругвь. Последний Ольшанский должен был и умереть с честью. А умрет… И наконец: почему, думаете, я так легко согласился со всем? Пропало все, утверждавшее мое достоинство. Вот умру Лыгановским.

— И лучше было бы, – сказал я. – Исследователь, путешественник, лекарь. Честное, незапятнанное имя. Не имя из рода негодяев.

— …умрет Лыгановским. Великой хоругви не будет.

— Ну да. Последний Сапега похоронен на Вавеле ^[216]. Но вас не похоронят ни в Ольшанском костеле, ни даже возле него. Так как те – это был род воителей. А вы – род негодяев и прохвостов. И вы еще из них лучший, хотя и связались с бандитами. Что же вы наделали, Ольшанский? Какой великий материал человеческий погубили в себе, похоронили, камнем придавили?!

Пробежали по стеклам отблески от сильных фар машины, которая заворачивалась во дворе. Пробежали, поскакали по стеклам, по лицу Лыгановского, а потом исчезли, так как машина уже была под самым домом и свет, видимо, падал на дверь подъезда.

Погас свет.

— Вот, это за мной, – привстал Ольшанский. – Ну-ка, «стшеменнэго» ^[217], как говорят поляки. И слова своего не нашел. До встречи, Хилинский. Рад был со всеми вами познакомиться. Если вам будет приятно признание врага – я вам скажу его… Думается, во многих своих суждениях, взглядах, надеждах я ошибался. Прощайте, Космич. Вы‐то уж – навсегда.

Сделал шаг к двери, в которой уже стояли две фигуры.

— Смотрите за мной, хлопцы, в четыре глаза. Слышите?

Еще шаг.

— Ну вот, последний… сам разбивает родовой щит на своем надгробном камне. «И герб родовой разбивают на камне уж том…»

И исчез. Ушел наружу. Туда, где только что погладил его лицо, а потом исчез свет.

Несколько лет назад и приблизительно через месяц после событий, на которых я закончил свое повествование, мы с Хилинским сидели в его квартире за шахматной партией.

И партия та была не партия, а сплошная нескладуха, и настроение у нас было не из лучших.

А за окном стоял мягкий и добрый июльский вечер. И было ясно, что не за дурацкими шахматами нужно было сидеть, а где‐то в лесу у костра. Над рекой. Чистить лук, картошку, рыбу на весле.