Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 196 – Владимир Короткевич

Словом, все, что хотите, только не это.

— Ну что, по маленькой коньяка? – предложил Хилинский, вдруг смешав фигуры.

— Один из польских, кажется, детективов так и начинался: «Капитан пил все, кроме какао».

— Плохое начало, – отметил Хилинский. – У нас бы его редактор непременно зарезал.

— Выпьем за редакторов, которые понимают юмор.

Выпили. И снова была тишина, как будто над нами пролетел тихий ангел, а проще говоря, будто где‐то родился вор.

— Ты почему не спрашиваешь, чем вся эта история закончилась? – вдруг спросил Адам.

— Меня она перестала интересовать. Знаю, закончится она так, как нужно. И каждый получит, что заслужил. Я сделал, что мог. Просто в память обо всех этих людях, которые отошли преждевременно. Теперь уж это дело других. И я среди них не имею чести быть.

— Ольшанский отравился в камере, – глухо сказал Хилинский. – Неделю назад. Мне Щука говорил. И последние слова в показаниях были такими: «Больше сказать нечего. Прожил бóльшую часть сознательной жизни и прожил ее напрасно, не сделав, кроме начала дороги, почти ничего человеческого. Возможно, более сурово, чем вы меня, я сужу себя. И осуждаю. На смерть».

— Так что же… А откуда отраву добыл? Не обыскивали?

— Обыскивали. Этот человек говорил правду о возможности уйти прочь, когда только пожелает. Под коронками верхних клыков хирургическим методом была вшита маленькая капсула с ядом. Давно. Может, еще при немцах. Мало ли чего он мог от них ждать. И вот пригодился. Ложкой, как рычагом, нажал и раздавил. Видимо, сильно пришлось жать – сломал два нижних резца.

— Кто ему тогда вшил яд?

— А кто теперь может узнать?.. Значит, ожидал, знал, что у всякой веревки бывает конец. И знаешь, почему‐то даже жаль… Вот этот был из достойных врагов. Не какой‐то слизняк. С такими трудно и опасно, но и приятно иметь дело.

Сидел, выпрямившись в кресле. Даже в низком кресле – высокий, седой. И сейчас не мистер Смит и не славянская рожа, а просто пожилой, уставший человек. Среди этих полок с книгами, многие из которых он, наверное, не успеет перечитать.

Сухое лицо с обвисшими веками. В красивой мужской руке начатый бокал.

— Еще и шутил в последний час. Словно намекая: «Это называется: наконец, после чрезмерной заинтересованности историей перешел к тесному контакту с современностью».

— Замолчите, Адам.

Он молча согласился со мной. За окном сквозь кроны лип светили ночные огни, которых последний Ольшанский уже не мог видеть. И невольно думалось, что когда‐то их не увидим и мы. Какой глупостью перед этим были все усилия, привилегии, сокровища, власть над душами и телами?! Какая это была трижды проклятая глупость!

— Я должен был предвидеть, – сказал Хилинский. – Учитывая его профессиональный опыт, не забывая о знании Востока… И еще. Меня однажды поразила мысль: кто мог после Нюрнбергского приговора передать Герингу ампулу с цианистым калием?

— Говорят, жена во время прощального поцелуя.

— Нет. Психика не та. И я подумал, что там могло быть вот так… как с этим. Не знаю, был ли я прав. Потом, ведь явно осматривали? Но могло быть: давно ждал конца, так как по-животному боялся смерти, а когда узнал, что пощады не будет, что спасения ждать неоткуда, что виселица, – тогда покончил. Все‐таки хотя и гнусная, паскудная, гнилая дрянь, развращенная этим сифилисом неограниченных власти и роскоши, но все‐таки в прошлом военный человек.