Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 180 – Владимир Короткевич

Где‐то из чащи тополь, неизвестно как попавший туда, метет по земле, сеет по миру запоздавшим пухом.

На полянах, на местах распаханных хуторов, – камни от фундаментов, акации с еще прозрачными стручками. И повсюду – разбросанно – цветут на них голубые ирисы. Местами еще доцветает сирень. И жаль становится этих хуторов и жизней, прошедших на них.

Торжественное утро сменяется торжественным днем.

И приятно знать, что в свое время, еще нескоро, день сменится вечером, и ляжет в лощине тонкий и низкий туман, и заряница будет смотреть на людей сквозь деревья. А потом придет ночь. Для тебя ночь, а для кого‐то самое время жизни.

Машину по-доброму покачивало. Я очень люблю дороги и думаю, что если придет такое время и я не смогу ездить, то стоит ли тогда вообще жить.

Дорога сама как песня, и потому я часто молчу, переполненный дорогой до краев. Вот так однажды спросили меня рыбаки на морском промысле, почему это я все время молчу. «Слишком хорошо вокруг», – только и сумел ответить я.

Молчал я и здесь. Хорошо молчится над сиренево-лиловыми полями клевера, над стрельчатым люпином в канавах.

И раскрывали, раскрывали вокруг леса свои волшебные глубины.

Лишь когда выбрались уже на шоссе, кто‐то осмелился проронить слово-другое, нарушив ласковость и задумчивость дня.

— Ну, почему молчишь? – спросил вдруг Щука.

— Отстань, – бросил Хилинский, гася очередной окурок, – ему просто хорошо.

— Что, так уж и совсем хорошо?

— Почти хорошо. А насчет разговора – что ж? Хвалить – сколько я могу вас хвалить? Ругать? Есть за что, но не хочется. Критиковать? Ну, во‐первых, меня самого с начала и до конца надо изничтожать критикой (за исключением некоторых случаев), столько я за считанные недели натворил глупостей, в которых сам до сих пор еще не до конца разобрался.

— Неужели не до конца? – спросил Щука. – По-моему, главное сделано.

— А по-моему, главное никак не сделано. По-моему, к главному мы и не приступали. Но это уж вам, Щука, надо делать. С меня хватит. И я на вас немного зол.

— Ну-ну, наводите свою критику. Только не уничтожающую.

— Мало для вас и уничтожающей за вашу тактику промедления и выжидания. Сто раз я мог погибнуть. Даже при той встрече в лощине.

— Брось, – сказал Хилинский, – это он сделал правильно. Когда у тех уже не было дороги назад и не было возможности что‐то оспаривать.

— Когда они уже готовенькие были, на ладони, – добавил Щука.

— Ну а если бы я вместо них был готовенький?

— Этого бы не допустили.

— Ох и не любите вы все критики! Как черт ладана!

— А кто ее любит?

Неожиданно разбуженная ими во мне злость требовала выхода. Но крик в таком споре – последнее дело. Надо было взять на вооружение самые мощные средства – слегка трепливый сарказм и слегка распущенную иронию.

— Вы, милый Щука, забыли, что общество (а отдельные люди тем более) не может прогрессировать без критики. В противном случае – болото. И вам бы не ругаться, а дать критикам и критике свободу и безнаказанность.

— Всем?

— Ну да. И не только предложениям, которые вам покажутся порядочными, интересными, даже государственными, но и тем, которые удивляют замороженных судаков внешним святотатством, непорядочностью, даже, на первый взгляд, еретизмом.

— А это зачем?

— А затем вам глаза и даны, чтобы разобраться, где вас критикует критик, а где ворюга или чокнутый, где человек желает исправить дело словом, а где сделать недостойный шаг.