Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 182 – Владимир Короткевич

— Ну-у, чем ты это докажешь? – уже немного насмешливо, но безобидно спросил Щука. – Цваняк, лыком шитый и ногой сморкающийся.

Город, залитый огнями, был уже вокруг нас. Пахучий, веселый, светлый, бурлящий толпами даже ночью.

Машина повернула на нашу улицу.

— Придется что‐то доказать вам, таким умникам. Просто в качестве справедливости, в качестве обычной компенсации за моральный вред.

— Иначе…

— Иначе, разбирайтесь дальше уже сами. Дольше, чем это сделаю я. А я умою руки.

— Ну, знаешь…

— Повторяю, вы заслуживаете наказания.

— Но по какому праву?..

— По такому, что я все время думал об этом, что я не забывал ни единого слова, ни одной мелочи. Что я все время комбинировал ими. Чаще всего мозгом, а не следствием. Соображал, а не искал.

— А что ж… Это не будет противозаконно?

— Это не будет противоречить ни одной из десяти заповедей.

Мы вышли из машины у нашего «подъезда кавалеров». Щука все еще мялся.

— Да идем, – вдруг сказал Хилинский.

— Тогда идем. Дайте уж мне хоть такую сатисфакцию.

— В смысле удовлетворения. Л-ладно. Куда?

— Туда. И посмотрим, какой вы, Щука, с некоторыми друзьями цваняк.

Мы стали подниматься по довольно‐таки скупо освещенной лестнице.

— Как один очень культурный, в институте культуры преподавал, цитировал Рылеева: «Куда ты ведешь нас? Не видно ни зги!»

— Ясно куда, – сказал Хилинский, – на коньяк. К себе в гости.

Я не собирался их вести ни на какой коньяк, тем более к себе. Еще этого не хватало! То есть, я им коньяк в благодарность за то, что они будут меня держать за дурачка. Да еще и испытывая полное удовлетворение.

— Куда ты? – спросил Щука. – К вам ведь этажом выше.

Но дверь уже открылась на мой звонок, и в светлом прямоугольнике на фоне масайских щитов и дагомейских копий возникла фигура Витовта Шапо-Калаур-Лыгановского.

Умное, слегка язвительное лицо. В глазах ирония и остроумие. Больше всего мне хотелось бы в эту минуту сказать: «Поднимаемся. Есть гомерический коньяк».

Вместо этого я сказал с видом, как будто накануне, скажем, выспался у него на даче. И не в кровати, а, омерзительно пьяный, на клумбе с его любимыми розами: и у самого повсюду занозы, и человеку хоть в глаза не гляди.

— Вечер добрый.

Что‐то странное появилось в его глазах, когда он посмотрел в мои. Пристально, словно пронизывая. А потом это что‐то начало отдаляться… исчезло. Понял.

— А-а, вы все‐таки пришли, Космич. Не ожидал так… поздно. То бишь рано.

Он заприметил Хилинского и Щуку.

— И вы здесь… Хорошо, заходите.

— Все‐таки мы пришли, – сказал я.

— Что ж, хотя я и не ожидал (а, глядя на вас, стоило ожидать), но рад. Недооценил мозги современника.

Он говорил это с иронией. А в глазах жило что‐то глубокое, словно зловещее. И тень какой‐то усмешки, и прощение – тысяча выражений.

Наконец хозяин протянул Щуке руку:

— С ними мы давно знаемся. Хотя и не совсем по правилам. Ну, будем знакомы… Князь Витовт-Ксаверий-Станислав Ольшанский. Лыгановского можете отправить на кладбище имен. Тем более что я ради этого документа никого на тот свет не отправил. И вообще, лично – никого… Ну, вот. Ольшанский.

— Знаю, – сказал я.

— И я знаю, что это так. Откуда появилась первая тень догадки, прошу прощения и если это не секрет?

— Гены, – сказал я, – фамильное сходство.

Он сразу словно повеселел.