Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 181 – Владимир Короткевич

Щука был слегка ошеломлен.

— Например…

— Например, можно, согласно врачебной точке зрения, просто требовать от женщин, чтобы они загорали нагими, трубить о жизненной необходимости этого для здоровья. Но пускай они занимаются этим на женских пляжах, а не на газонах вдоль всей Парковой магистрали ^[209]. Это нецелесообразно.

— А что, это было бы даже интересно, – хмыкнул Хилинский.

— Вот-вот, я и говорю, что вы слабый, податливый на всякое подстрекательство и непристойность материал.

— Ну а более серьезный пример? – Щука все еще не унимался.

— Вот хотя бы Маркс.

— Он при чем?

— А при том, что совершил святое дело, подписав смертный приговор частной собственности. Классифицировав ее как грабеж соседа.

— Что‐то не очень доходит.

— Ну а если бы он, доказав, что частная собственность – грабеж и насилие, взял бы да отдал деньги просто казне, а посредника, домовладельца, явившегося за оплатой, – застрелил как грабителя и насильника?

— Так что делать домовладельцу?

— Прислушаться к критике. А поскольку сделать это он органически не может, так как люди, глухие к критике, – безнадежно больны, так что же, за Маркса это со временем сделает революция.

— Да-а. Любопытные вы вещи говорите, Космич.

— Правильные я говорю вещи. Так как, честно говоря, никогда мне никого не хотелось так разозлить, как сейчас вас.

— Почему?

— От злости мозги иногда проясняются.

— И у вас? – спросил Хилинский.

— Прояснились они сейчас и у меня.

На дорогу, на все более редкие леса вдоль нее, ложились уже мягкие и ласковые летние сумерки. Начинали уже где‐то далеко-далеко мигать первые огни большого города.

— Что замолчал? – спросил Щука.

— Ласковые сумерки, – сказал я, – огни. А вы хотя и заботились обо мне, хотя почти на все сто процентов обеспечили охраной мою жизнь, но не очень‐то делились своими суждениями и открытиями. Не сказали даже, что подозреваете их, что следите за ними. И в этом уже была для меня… Словом, из-за этого я мог бы не увидеть ни тех огней, ни сумерек… Что же это? Получается, что вы меня как подсадную утку держали? Бывает у нас такое?

— Вообще‐то – нет, – сказал Щука и добавил после паузы: – Но иногда, в последний момент какого‐то дела, все‐таки случается, если иного выхода нет.

— И теперь вы довольны, – меня словно что‐то осенило. – Не подумав о том, что от плети этого пырея еще остались в земле корни. Что ж, вы просто заслуживаете наказания.

— За что?

— За то, что вы меня дураком выставили, пустив по следам «исторического» преступления. И действительно, на что ж я еще, балбес, пригоден? А современность? Ну, тут уж нет, тут вам и карты в руки.

— Quod licet Jovi, non licet bovi, – иронически сказал Адам. – Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку.

— По-белорусски об этом сказано лучше: «Што паповi можна, то дзяковi зась». Что попу можно, то дьяку – не смей!

— Обиделся? – спросил Хилинский.

— Нет. Просто тогда не надо было требовать, чтобы я копался и в том мусоре. Доверие за доверие – хороший принцип. Нельзя его придерживаться – давайте жить более официально.

— Ну, если бы так было, то Клепча имел бы большой успех в развитии своей гипотезы, – сказал Щука.

Но мне уже попала вожжа под хвост.

— Только и я не лыком шит, как говорят русские. My też nie jacy-tacy, a cwaniacy ^[210], как говорят поляки, и не ногой сморкаемся, утверждают белорусы.