Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 177 – Владимир Короткевич

— Скрежещет, так как нет и не будет покоя его, – он помолчал, – г… костям. А думаете, он его купил? Не купил и не купит.

Поднялся и понес узел к болотцу. Остановился над ним, когда одна из ног провалилась, и сыпанул что‐то такое из дерюжки в трясину.

А потом подбросил в воздух что‐то круглое и с подъема, как настоящий форвард, послал это детям в ноги. Вид у него был при этом страшный.

— Эй, ну-ка, вот вам еще «мяч».

Заинтересованные мальчишки начали подходить к «мячу», толпиться вокруг.

— И пускай тебе, цмок, змеюка вонючая, каждый удар там отзовется. Тысячекратно по тысяче раз.

Я хотел было подняться, чтобы прекратить все это. Начинало это быть до беспамятства мерзким. Но тут вывернулись откуда‐то, поспешая, видимо, к замку, Стасик Мультан и Василько Шубайла.

Стах остановил ногой кем‐то уже в азарте подфутболенный «мяч».

— Цыц. Вы что ж это, сопляки? Это неладно.

Обвел глазами ксендза, и взгляд из-под светлых волос был неодобрительно-суровый.

— Это вы кинули?

— Да.

— Та-а, – беззвучно сказал Василько, – ки-инул.

— А зачем? – спросил Стасик.

И тут я удивился. Ксендз словно оправдывался перед этой мелюзгой.

— Хуже этого человека не было.

— Так ногами зачем же гонять?

— А что еще с ним делать? – это спросил я.

— Вопрос неразумный, – Стах сказал это солидно, как взрослый. – Ему это неизвестно еще что. А вот они, эти хлопцы, чему научатся?

Ксендз сник, словно из него выпустили воздух. И тогда Стах пучком травы взял череп в руки.

— Я его лучше вон, в тину заброшу, если уж ему там место.

Понес и действительно швырнул череп в самую середину ржавой кулаги, после чего они с Васильком удалились спокойным шагом в сторону речушки.

Дети последовали за ними, как почетный караул. Возле самых дальних лип у замка окружили маленькую фигурку Сташки. Пестрые на пестром лугу. Синеглазые под синеглазым небом.

— Ну вот, – вздохнул ксендз, снова присаживаясь рядом со мной. – А той не улыбнулись дети. И моей тоже. И неизвестно даже, где над нею плакать.

Сташка приближалась. Жихович потер ладонями виски.

— Теперь придется отвечать перед начальством. За бесчинства в храме. Но я не мог допустить, чтобы в храме, как в краме ^[208]. Как в разбойничьем притоне. Знаете, что Шоу сказал о Ленине? Где‐то на рубеже двадцатых и тридцатых?

— Нет. Что‐то не помню.

— Он сказал: «…если только этот эксперимент в области общественного устройства не удастся, тогда цивилизация потерпит крах, как потерпели крах многие цивилизации, предшествовавшие нашей».

— Да-а…

— Ответственность чувствуете? Ну вот. И самоуспокаиваться рано, пока есть Майданеки, гибнут люди, бродят по миру и творят зло прямые потомки этого вот чудища. Будем мириться, позволим им засорять землю и небо – тогда грош цена и цивилизации и нам. Нам, если мы хоть на минуту позволим ужасу смерти руководить нашей жизнью. И потому я…

— Я сказал бы о вашем поступке иначе: «Святое величие, святая нетерпимость одного осквернителя праха».

Он вновь начал говорить беспорядочно и очень тихо:

— Людям очень нужен чистый воздух. Нужно, чтобы легко дышалось. Очень нужен чистый воздух. Очень чистый воздух.

Сташка подошла к нам.

— Почему не идете?

— Не хочу. Не желаю на все это смотреть. Это больше не мое дело.

— Вскрыли ту… нижнюю кладовую, – поведала она. – Такого я нигде не видела. Разве что в «Золотой кладовой» Эрмитажа. Чего там только нет?! Кубки, оружие ценнейшее, блюда золотые и серебряные, сундуки монет, перстни, браслеты, ожерелья, слитки и серебряные и золотые с каменьями, книги, чаши для причастия, дискосы, монстранции, канделябры, реликварии, иконы удивительной работы и оклады – чудо. Дароносицы, потиры, напрестольные кресты, подвески, братины, ковши. Эмаль, чеканка, чернь – в глазах рябит. И десятки золотых ковчегов: документы и, видимо, бумаги на княжеское достоинство и завещание тех Ольшанских.