Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 174 – Владимир Короткевич

Дудки, чтоб вам никогда не видеть того, что увидел я и все они!

Так как был там один штрих, от которого я долго не мог чувствовать себя полностью живым. От которого до сих пор, когда вспомню, бьет дрожь. Отвращения к некоторым из породы людской. Тот последний ужас, за который выдумщиков таких мелодрам надлежит, собственно говоря, бить по морде.

Под тазовыми костями женщины лежали тонкие, как куриные, жалкие косточки.

…Ребенка, который так и не родился…

…Валюжинич в темноте кладет руку на плечо женщины.

— Ничего. Мы встретимся. Мы вечные. Нет предела шествию нашему по земле.

«Нет. Мы выйдем, мы выйдем отсюда, Ганна Гордислава. Мы выйдем отсюда, Сташка».

Качаясь, я выбрался наверх, отошел как можно дальше и сел на траву, словно мне подрубили ноги. С меня было достаточно.

Как сквозь вуаль, я узнавал Сташку, Хилинского, ксендза.

Я сдерживался от мата, только учитывая присутствие этих троих. Он, мат, ничем уже не мог помочь. Я знал, что вот пролом в башне, вот черный зев отверстия, а там, внизу, они. Трое. И я ничем уже не помогу. Ни им, которые все‐таки познали самое горькое и самое возвышенное на земле. Ни ему, который никогда так и не увидел ни земли, ни света.

Хотя каждая душа сотворена, чтобы этот свет видеть. И кто лишает ее этого, тот губит навеки эту душу. И еще больше свою, хотя провались он вместе с нею.

Мат, по-моему, только и создан, что для таких случаев. Когда мужику уже нельзя иначе. Когда, кажется, взяли верх издевательство, расстрелы, истязательство, тонко продуманные мучения.

Когда иного выхода нет. Иначе подступит к горлу и немедленно удушит гнев.

— Идем, – сказала Сташка испуганно. – Идем отсюда. Вон туда.

Мы миновали замок, мостик и сели, чтобы не было видно ни стен, ни башен. Под старыми липами, в густой и свежей зеленой траве.

— А тот некрещеный, – почти беззвучно сказал ксендз. – Погубленная душа.

— Погубленная. Для земли и солнца.

— Смертная душа.

— Да. Эта – действительно смертная.

— И нет, наверное, большего греха, чем этот смертный грех, – опустив голову, сказал ксендз.

— Да. И мести ему нет. И нет ему отмщения.

— Нет отмщения? – Он вдруг резко поднял голову. – Нет возмездия?!

Глаза у него были не такие, как всегда. Безумные, почти сумасбродные глаза.

— Поднимайтесь. Идемте со мной… Вы можете идти на раскоп, Станислава.

Он шел впереди так, что я, человек с широким шагом, едва-едва успевал за ним.

— Раньше бы. Раньше, – бормотал он. – Правда, что этот, Высоцкий, выдал тогда в Кладно?

— Да.

— То‐то же мне казалось, похож… Не поверил… Не сам отплачу.

И снова бормотание:

— Теперь поздно что‐нибудь менять. Жизнь пройдена.

— Никогда не поздно.

— И потом, добрым можно быть почти всюду. Неужели вы думаете, что такой ксендз, как я, хуже такого быдла, как Ольшанский-князь, несмотря на его титулы, на богатство?.. Нет… Нет…

Он почти бежал к костелу.

— А я думал, учредитель-жертвователь. А я думал, почти святой. Дважды предатель. Убийца стольких живых. Убийца этих двоих. Убийца бессмертной души.

Яростно бросил взгляд на меня.

— Нет отмщения? Нет возмездия? Идемте со мной. Погоди у меня, сволочь.

Что это было за лицо?! Лицо древних пророков. Красивое устрашающей и смертоносной красотой, которая уже ни на что не оставляла надежд.

Он зашел в небольшую прихожую, собственно, отгороженный угол между внутренними и наружными дверями Мультановой сторожки, и вышел оттуда с ломом, который передал мне. Сам он по-прежнему держал в руках кирку и грязную подстилку или дерюгу, свернутую каким‐то беспорядочным, хаотическим способом.