Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 162 – Владимир Короткевич

Я помрачнел.

— Если я даже прав, то один день ничего уже не даст и ничего не изменит. Даже если догадки правильные. Так как люди, мы, в этом случае опоздали с подмогой. На добрых три с половиной века.

…Мы умылись в рукаве речки, попрощались, и я пошел проводить Сташку и ее команду до лагеря. Там уже весело скакало пламя костра и шипел на нем котел с каким‐то супом, судя по запаху, куриным, а возле него колдовала худенькая Валя Волат. Все расселись вокруг костра.

— Что это вы так поздно? – спросила сегодняшняя кухарка.

— Свинья полудня не знает, – ответил Седун. – Да и не только мы виноваты. Петух ведь еще не сварился.

Я чувствовал, что Генка опять что‐то готовит.

— А все она, – сказал лоботряс, кивая на девушку. – Не надо было ей смотреть, как петуха резали. У нее глаз живит.

И вздохнул с фальшивой печалью:

— Так долго мучился петух.

И тут Валя меня удивила. Видимо, Генкино шутовство даже у нее в горле сидело.

— Э-эх, – воскликнула она, – не человек, а засуха. Да еще такая засуха, что и сорняки в поле сохнут.

— Сам он сорняк, – сказала вдруг Тереза.

— А моя ж ты дороженькая, а моя ж ты таечка. А я ведь на тебе жениться хотел.

— На которой по очереди? – спросила Тереза. – Женись, только не на мне.

— Женись, чтоб дураки не перевелись, – добавила Валя.

Генка притих, понимая, что уже все хотят прижать ему хвост. После еды он даже вежливо сказал «спасибо», но Волат и тут была неумолима.

— Спасибо за обед, что поел дармоед.

— Пощады! – взмолился Седун.

Но девушкам и самим уже не хотелось добивать «дармоеда». Опустился тихий ангел.

Я не знаю ничего лучше костра. Он привлекает всегда. Но особенно в таком вот мире, залитом оливково-золотистым светом полнолуния. Повсюду мягкая однотонность, повсюду что‐то такое, что влечет неизвестно куда. И в этой слегка даже серебристой лунной мгле – теплый и живой красный мазок.

Художники понимают это. Хорошие художники.

— Мне пора, – сказал я, вздохнув, и поднялся.

— Пожалуй, я вас провожу до края городища.

Прохлада ночного воздуха на лице. Особенно ласкового после жара костра. Мы шли в этой мгле. Костер отдалялся и превращался уже в пятнышко, в живую искру. Слегка прогнутой чашей, оливково-серебристой под луной, лежала перед нами поверхность городища, обособленного от остального мира тенью от валов.

— Лунный кратер, – сказала она.

— Станислава, ты не передумала?

— О чем?

— Не раскаиваешься?

— В чем?

— В том, что сказала вчера.

— Нет, – тихо промолвила она. – И думаю, что не буду раскаиваться. До самого конца.

— И я. До самого конца. Все равно, близкий он будет иль далекий. Только я не знаю, чем заслужил такое от Бога.

— А этого ничем не заслуживают.

— Ни внешностью, ни молодостью, ни поступками, ни даже великими делами?

— Иногда. Если такое уже и без того возникло. А оно приходит просто так.

Я взял ее ладони в свои. Потом в моих пальцах очутились ее локотки, потом плечи.

Я прижал ее к груди, и так мы стояли, слегка покачиваясь, будто плыли в нереальном лунном зареве.

Потом, спустя неисчислимые годы, я отпустил ее, хотя этот свет луны был свидетелем того, как мне не хотелось этого делать.

— Прощай, – сказал я. – До завтра.