Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 159 – Владимир Короткевич

Мы вышли на свет. Зеленела трава. Низкое уже солнце бросало апельсиновые оттенки на листву. За вратами, на деревенской улице, долетал из облака пыли спокойный и мирный хорал вечернего стада: мычание коров, жалобно-гнусноватое блеяние овец.

Я взял Сташку за руку, и тут меня затрясло. Так, что я боялся выдавить из себя даже слово, чтобы оно не прорвалось рыданиями облегчения. Не за себя, можете мне поверить.

— Ты не сожалеешь о сегодняшнем дне? – шепотом спросила она.

— Нет. Кто‐то сказал: «Я не знал, как выглядит мой родной дом, пока не вышел за его стены. Я не знал, что такое счастье, пока не прошел пропастей беды…» Я не сожалею о сегодняшнем дне.

И, однако, мне довелось под конец пожалеть о нем.

От «плебании» – нашей, конечно, – бросился мне навстречу Мультан.

— Слава богу, живы. Слава богу, хоть вы живы. Потому что троих в один день…

Мне словно железом обтянуло челюсти.

— Кто?

— Зелепущенок сегодня вытаскивал шнур возле Дубовой Чапы ^[193] (черт его знает, чего он всегда в этих корягах ставит) и вытащил…

— Лопотуха?

— Он. Милиция увезла уже. Наверное, упал в темноте с крутого обрыва. Виском о корягу или о мореный дуб – вон сколько их там торчит у берега. И готов!

Я вспомнил достойного жалости, безобидного человека-страдальца, его беззащитное «хлопчик, не надо» и как он пытался напугать меня, чтобы не шатался в «его доме». И вспомнил свои подозрения, и представил последнее стеклышко из калейдоскопа – тело утопленника.

И тут я понял, что я – осел.

Мы сидели с Хилинским на берегу заводи, там, где впадала в нее Ольшанка. Очень широкая в этом месте заводь сям и там исходила паром, стояли над ней маленькие и редкие столбы тумана, чуть подсвеченные новорожденным солнцем.

Рыбачили. Вернее, удил один он, хоть и не часто, но подсекая то плотву, то небольшого голавля. Уже десятка два рыбок копошились в его ведерке, временами беспричинно начиная лихорадочно, как по команде, всплескивать.

— Все ясно, – сказал он, выслушав меня. – Ясно, что Лопотуха должен был погибнуть после врачебного заключения Лыгановского. Кто‐то убоялся того, что к нему вернется психическое равновесие.

— Из присутствующих тогда?

— Почему? Каждый из них мог рассказать об этом кому‐либо из родных или знакомых.

— Лыгановский таки уехал.

— Ну да. Сказал: «Если каждое мое слово в этой чудесной и высокоморальной стороне будет приводить к таким результатам, то я исчезаю, и пусть они здесь живут согласно своим нравам и обычаям. Мне до них теперь, что Кутузову до Англии».

— А что было Кутузову до Англии?

— Ну, когда мы слишком уж носились да цацкались с новой союзницей, так он сказал «пфуй» и императору и такой политике и добавил что‐то в смысле: «А по мне так хоть сейчас же провались этот остров – я бы и не охнул».

— Д-да-а, а гуманностью тут фельдмаршал не отличился.

— И все‐таки я никого не вижу из присутствовавших там, кто мог бы такое совершить, кого прошлое связывало бы с этим несчастьем.

— Мы еще очень мало знаем. И потому не можем предвидеть и предотвратить поступки этого или этих. И ты прав: могли кому‐то и рассказать.