Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 131 – Владимир Короткевич

Вызвали ее лично – результат не лучше: «Пожалуй, он, но очень изменился».

— Особые приметы были?

И снова пришлось объяснять, что это такое.

— Ну как же, – обрадовалась, – след после удаления аппендикса.

Посмотрели – есть шрам, целых двенадцать сантиметров в длину. Она уже хотела идти, но тут мне пришло в голову:

— Когда ему удалили отросток?

— Ну, точно не знаю («была голова или нет»), но лет семь-восемь назад.

— А с какого времени этот шрам? – спрашиваю у врача.

— Ну, труп даже на льду начал понемногу… гм… трудно, чтобы с точностью. Но кажется, что год этому шраму. И не больше двух.

— Да нет, это раньше было, – возразила тетушка. – Еще в лесной школе учился.

«Надо будет помышковать по лесничествам от Кладно до Ольшан», – подумал я, да на некоторое время забыл об этом.

А между тем графическая экспертиза дала заключение: записка написана рукой Крыштофа Высоцкого.

Никто из нас не подумал, что это, собственно говоря, не имеет никакого значения. Так вот, и невеста Высоцкого, некто Антосéвич, опознала на фотографии жениха.

Словом, одновременно тупик и выход, глядя по тому, кто чего хотел от следствия.

И вот тут я передал дело в руки вице-прокуратора Рышарда Мысловского. Не потому, что боялся трудностей, а потому, что хотел его победы, хотел, чтобы он твердо встал на свой путь. Оба мы внутренне были убеждены, что это не метод Иуды, но метод Каина, не самоубийство, а убийство, и что убийца – сам Высоцкий. Назовите это интуицией, плодом большого опыта и наблюдений. Но я был уверен. Он – тоже. И нет, как говорится, причины объяснять почему. Оставались вопросы, на которые мы не могли ответить.

Кто был убитый? Почему переоделся в одежду Крыштофа? Как его заманили в эти дебри?

А тут еще поползли слухи, что убийство произошло на политической почве (язык без костей, а политику тогда – и, к сожалению, не только тогда – искали во всем). Надо было торопиться. Каждый последующий акт, действительно совершенный во имя политики, мог низринуть с места лавины. Мы не знали, что через каких‐то полгода Польше будет не до политической охоты за ведьмаками и ведьмами, а единственное, что ей будет важнее всего, – это ни меньше ни больше как право дышать и вообще жить.

Антосевич, правда, призналась, что поссорилась с женихом дня за два до его смерти (он рассказал ей о деньгах, и она потребовала вернуть их фирме, а он не хотел) и больше с ним не виделась. А поскольку свято место пусто не бывает, то она уже завела себе нового «рыцаря».

И вот что значит пересолить, нагромоздить больше, чем нужно, явных и косвенных доказательств. Больше, чем их могло быть.

Прибежала панна Антосевич в комиссариат и говорит: письмо от Крыштофа. А в письме слова: «…когда получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Мне не жаль оставить землю и тебя. Счастья!» И фото.

А штемпель нашей почты… на пять дней позже самоубийства поставлен. А штемпель места отправления такой неясный, что неизвестно, откуда послано письмо: из Кракова, Гдыни, Новогрудка или еще откуда‐нибудь.

А снимок сделан на улице. И где‐то я эту улицу видел. И кажется мне, что в Варшаве. И не Краковское ли это предместье? И не угол ли это костела Свентэго Кшыжа (Святого Креста)? И не поискать ли где‐то в районе Свентокшыжской, где‐нибудь на Новом Свете или на Крулевской фотомастерскую, где это фото сделано?