Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 129 – Владимир Короткевич

Что в папке? Рапорт полицейского, показания свидетеля, какого‐то Язепа Шевца, который, собирая весной клюкву, наткнулся прямо на мертвое тело, ничем не прикрытое, протокол судебного врача, писанный, видимо, левой ногой, одна гильзочка от патрона для пистолета калибра 7,65. Ну и грязноватый листок бумажки, на котором черным по белому написано:

«Прощайте, люди. Прощайте и вы, мои родственники, которые не поверили моему тяжелому положению и тянули с тем, чтобы помочь мне. Имя мое Крыштоф сын Леона Высоцкий. Благодаря неизбежному, фатальному стечению обстоятельств совершил в Кладно мошенничество и растрату. Боюсь не того, что за мной по пятам идет полиция. От нее я скрылся бы. Но куда убежать от собственной совести? Не хочу жить запятнанным и потому лишаю себя жизни».

И подпись с вензелями. И никаких, до ясной холеры, документов.

Собрался я уже и это дело подмахнуть, но царапает что‐то у меня на душе. «Нет, – думаю почему‐то, – “морить” это дело еще рановато».

Почему? А потому, что раны две (в ямку на границе шеи и груди, ту, где «душа живет», и в левый висок). Первое место смертельным считают крестьяне, а мещане, да еще с претензиями на «культуру», – реже. А левый висок? Левша был, что ли? Или, может, по старой, «царской» еще памяти. Тогда левшей (кажись), да людей с плоской стопой, да еще импотентов в армию не брали. И столько их тогда у нас развелось – Нарочь ^[169] запрудить можно. А потом, смотришь, такой со «стопой» так от лесника дает стрекача, что валежник трещит. А потом у такого импотента полна хата детей. И проваливается дело о поставке государству только полноценных егерей. С треском.

Притом гильза одна. Притом нигде в деле ни слова о пистолете.

Ну, через дежурного асессора приказываю выяснить все относительно оружия, произвести вскрытие трупа. И звоню в полицию: не объявили ли они в розыск такого‐то мошенника и растратчика.

Не успел чашечку кофе выпить, из комиссариата отвечают: оружия при тленных останках не нашли (сам, мертвый, занести никуда, конечно же, не мог, значит, подобрал кто‐то и теперь жди новых эксцессов, если оно, оружие, в плохие руки попадет).

Медлить тут было нечего. Заказал машину (помню как сейчас, что немецкий «мерседес-бенц») и еду в уездную коменду (управление) в милой компании судьи-следователя, старшего руководителя следственной бригады и пары полицейских.

Едем на место происшествия.

Остановились, помнится, на опушке и направились к месту происшествия. Полицейский тыкает пальцем в место, на котором, «кажется», нашел останки тот мужик.

— Как лежал труп?

— Головой вот сюда, к тому небольшому обрывчику. И кисть одной руки свешивалась с него.

Я глянул вниз – в паре метров внизу трясина. Да не такая, на которой белоус растет, а значит, при осторожности пройти можно, а зелененький такой коврик, в редких разрывах которого нечто вроде только что замешанного жидкого раствора. Если откинул руку после выстрела, то до Страшного Суда никто того пистолета не найдет. И как раз такой разрыв на этом месте.

— Левая рука была откинута?

— Гм… дайте сообразить… Нет, правая. Да, правая.

«Что же он, – думаю, – через голову стрелял? Или, прострелив висок, аккуратно переложил пистолет в правую, будучи практически уже мертвым, и только тогда руку откинул? Что‐то не клеится».