Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 126 – Владимир Короткевич

Идешь заранее условленным маршрутом, и тебя где‐то дорогой подхватывает Щукин «козел» – одна из любимых мной машин, особенно когда лето, и брезентовые «стены» подобраны вверх, и ветер как хочет шутит над людьми, над их волосами, воротниками и всем таким прочим. Да еще если, кроме водителя, тут же на заднем сиденье с тобой Щука и Хилинский.

Портит, правда, немного настроение присутствие рядом с шофером сердечного друга, «непреклонного» Якуба Клепчи. Но что поделаешь: никогда на земле не бывает стопроцентного счастья. Примиримся и с восьмидесятипроцентным.

Мелькают речки, крестьянские повозки возле опущенных шлагбаумов, леса, поляны посреди ржи (и на некоторых – огромные, как священные дубы предков, дикие груши). Пролетают просто пустоши, поросшие вереском, и на них белорусскими кипарисами возвышается мрачноватый можжевельник.

А там промелькнули на холме руины замка или старинного оборонительного костела. Хатки прилепились над оранжевым речным обрывом, а немного поодаль, в заводи, шевелятся от течения плети водокраса и цветет водяная гречиха.

Край мой! Родная моя земля! Как же мне жить, когда я пойду с тебя? Как мне быть, когда я умру и, может, бытие мое еще некоторое время не закончится – и это и есть обещанный мне ад? Без тебя.

Кого спросить об этом? Ясно же, не Клепчу, который говорит штампами и там, где это не надо, чересчур возвышенно, а в самом деле настоящий тупица вообще. И ему было бы все равно где родиться, так как повсюду он бы «исполнял дело». И никогда не пришли бы ему в голову слова словацкой песни, которые придумал когда‐то какой‐то неизвестный чабан, горный «бача»:

Кто тя буде, винко, пити,

Кед я будем в хробе гнити?

Ясно ведь, что спрошу у двух остальных, которые платили за то «винко», за можжевельник на пустошах, за этот белорусский воздух – самой жизнью. Да и у них не спрошу. Просто буду смотреть на них и, порой неосознанно, делать выводы.

И вот уже тянется слева быстротечная прозрачная река, а на горизонте здания, шпили колоколен.

Кладно, едва ли не самый любимый мной город на любимой мной земле. Кварталы свежеиспеченные, а потом и старые с кривоватыми улочками, с домами, окна которых едва смотрят на свет сквозь стену зарослей – зеленого кудрявого дикого винограда. И глухой комплекс католического монастыря визиток, а подальше возносится в небо уже триста лет «фара» – фарный костел.

Город мой, город, со своими лицами, запахами, полифонией звуков, со своим безгранично прекрасным обликом!

«Козел» остановился возле скверика на площади. Я вылез.

— Мы тут на Аптечную свернем, а ты, хлопец, шуруй по Замковой и потом направо. Провожать тебя к крыльцу незачем. Да тут и недалеко. Даем тебе максимум пять часов и ожидаем возле Бернардинов. Если решишь остаться – предупреди. Нет – подбросим до Ольшан.

— Ну а я тут в гостинице задержусь, – сказал Адам. – А приеду либо завтра, либо на третий день.

…Дом по нужному мне адресу стоял на одной из тех зеленых то ли улочек, то ли переулков, которые сбегали в приречный овраг. Внизу текла одна из многочисленных речушек (не Кладничанка ли), и каждый переулок заканчивался мостиком через нее, а на другом берегу опять карабкался по склону оврага, на этот раз вверх.

«Мой» дом был типичным фольварково-шляхетским домом, какие тысячами были когда‐то разбросаны по Беларуси, а теперь встречаются все реже и реже, и какие так любил и умел изображать Генрих Вейсенгоф ^[162]. Длинный, одноэтажный, с высокой кровлей и побеленными деревянными колоннами на крыльце, с голубыми ставнями и радужными от старости стеклами, глядящими в запущенный сад, в старую древообразную сирень.