Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 122 – Владимир Короткевич

— Ну и что он? – спросил Щука.

— А он напился и, поняв, что его не расстреляют, а через фронт перебрасывать будут, от радости совсем раскис и решил, что он «штукас». Ну, Космич, что такое «штукас»?

— «Юнкерс‐87», – машинально ответил я. – Такой себе пикировщик-бомбардировщик с крыльями, как у чайки.

— Знаешь, – похвалил Щука.

— Просто не забыл, – сказал Адам. – Так немец этот, расставив руки, все выл «в-ву-у, в‐ву-у» и все хотел пикировать головой на мостовую.

— На какую мостовую?

— Это же в самих Ошмянах и было. Мы его переодетые вели. И, пьяный, он был нам лучше всякого аусвайса.

— Вспомнил веселенькое. Ну, на такие делишки только ты и мастер был. Рисковый человек, но паршивый.

— А что все‐таки с тем Крыштофом Высоцким?

— Портишь ты нам отдых, – вздохнул Щу-ка. – Спускайся с небес на землю. Говорили же тебе, что убийство. Что архив сгорел или частично разграблен. Повесили человека – и все тебе.

— Не везет роду, – сказал я. – Ну а Владак этот?

— Тоже непонятное дело, – ответил Хилинский. – В этом случае архивов вообще не могло быть. Подполье. Какой там архив? А этот Владак то исчезал из Кладно, то снова объявлялся. На черном рынке (жители говорят) промышлял.

— Ну, за это не очень‐то стреляли, – сказал Щука, – особенно вместе с патриотами да в проходном дворе, едва ли не на улице, на глазах у народа. Да еще такого «лояльного». Он ведь тогда еще и в паспортном бюро служил.

— И черный рынок? – удивился я.

— А ты попробовал бы на немецкую плату без рынка прожить.

— Откуда знаете?

— Я… жил. Был такой случай. Вот и этот. И что его держало? Мог бы к брату, в деревню, на хозяйство уехать. Может, действительно подполье, тайную связь с партизанами случайно раскрыли немцы перед самым окружением?

— Что же, никто не помнит его настоящего лица? – хмыкнул я.

— А кто будет помнить? Может, их кости давно в земле лежат, свидетелей этих, которые договаривались, знали о нем. Знали, скажем, два человека (больше и нельзя было, конспирация). И вот – один бой, налет, блокада – и готово, не разведчик, а предатель. Разве мало таких, честных людей, у которых свидетели погибли, после освобождения и у нас посидело?

— А бывало, – буркнул Адам, – что из-за каких‐то расчетов и живые свидетели не подтвердили.

— Как это?

— Ну, хлопец, ты разве на луне жил, что ли? – И продолжал после мрачной паузы: – Там тоже не только герои. Там различные люди были. Была и случайная сволочь, накипь… Залили такому сала за шкуру – то ли свои, то ли немцы. Чувствует: останешься на месте – каюк, а в лесу, может, и спасешься. Дав-вай в партизаны!

Выпустил сигаретный дым, не затягиваясь.

— И вот посылают кого‐то на самое страшное, на службу у немцев «верой и правдой». «Иди, – говорят, – миленький, туда и сюда: в бургомистры, в управу, переводчиком, чертом, дьяволом…» И вот представим, остался единственным свидетелем один вот такой, медузоподобный. Единственным свидетелем, единственной надеждой того, кто «у немцев» работал, в «СБМ» ^[155] руководил, и кого сейчас за место меж ногами и спиной берут.

— Ну и что? – почти злобно спросил я.

— А то. Бывает, что и открестится эта «единственная надежда». «Не слышал, не видел, может, забыл, но, кажется, нет, не знаю». Отречется. Чтобы тень на него не легла, чтобы, упаси бог, карьеры не испортить, чтобы вылезть наверх, как поганка… Боится, дрожит: а вдруг не разберутся, да и его как соучастника загребут. А может, тот, коллаборационист, что‐то о нем знал? Думаете, он в пользу другого, оболганного, станет свидетельствовать? А уж в пользу доброго имени мертвого? Зачем? Это ему, – он так, паскуда, считает, – жить и жить, лезть вверх и лезть. А мертвому что, мертвому ведь не легче? Мертвым все равно, им не болит.