Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 121 – Владимир Короткевич

— Еще чего?! – возмутился я. – Кто‐то виноват, а уезжать должен я. У вас нет концепции, а я отвечай.

— Концепции нет. Зато, как полагаю, подозрительных много.

— Вот и попытались бы наиболее подозрительных ограничить в действии. Послать куда‐либо. А то дойдет до этих ваших, как их – пистолетов, револьверов, – тогда поздно будет.

— Бывает, доходит и до пистолетов.

Щука раздражал меня. С этим его двойным хобби: читать детективы и издеваться над ними, и еще знать назубок все, какое есть и было на земле, оружие. Вплоть до шестиствольного (вертелись дула, а не барабан) револьвера бельгийской системы «Мариетт» производства 1837 г. И потому я был несправедлив.

— Револьверы… Слушайте, а вы умеете с ними обращаться?

Он покосился на меня:

— Не сомневайтесь.

— Тогда ничего, а то, бывает, пальнет, сам не думая.

— Зато вы много думаете. И плачете: «Ох, курицу убили», – неожиданно сухо процедил Хилинский. – А я не плачу. Зато я знаю другое. Курице, может, пока и нужно быть зажаренной, а вот относительно твоего «ограничения в действиях», так я вот знаю, что ограничивать не нужно, что человеку ни в коем случае не нужно сидеть в тюрьме, пускай себе и несколько дней.

— И таким?

— А если уж сел – это несчастье. И наш общий позор. – Он почему‐то сказал не «гáньба», а по-русски «позор». По-видимому, так показалось сильнее.

— Ну ладно уж, хватит, – сказал Щука. – Я, собственно, ожидал тебя вот зачем.

Он достал из блокнота небольшой листок бумаги.

— Это тебе адрес и телефон Ярослава Мирошевского. Бывший юрист. Бывший прокуратор в Кладно. И, самое главное, не помню уже, то ли он, окружной прокуратор, занимал в 1939 году, на процессе Крыштофа Высоцкого, кресло обвинителя, то ли тогда уступил это место своему вице-прокуратору… Так что он и без архива должен кое-что помнить.

— Хорошо.

— Когда поедешь?

— Н-ну-у… завтра у меня еще тут кое‐какие… дела… – Я вспомнил о предложении Лыгановского и, совершенно для себя неожиданно, решил, что поеду с ним. – Послезавтра – это наверняка.

— Ну, братец, тогда тебе везет. И мы послезавтра машиной добираемся. Подкинем тебя до Кладно, а если долго не задержишься и очень попросишь, то подбросим почти до Ольшан. Перед самым местечком у нас поворот.

— А кто едет?

— Я, Клепча. – Видимо, он заметил гримасу на моем лице и потому добавил: – Ну и Адам вот собирался, кажется, к тебе рыбу ловить.

— Рыбы много.

— Ну вот, – сказал Адам, – подкинете меня до Кладно, оставите Антона, а я на следующий день приеду. Так, поверьте, будет лучше. Что‐то и меня, старого коня на покое с двойным гарнцем овса, эти ножички да дамы с монахами заинтересовали. Может, свежим глазом что‐то и замечу.

— А может, так и лучше, – согласился Щука. – Ты ведь не при деле. Просто, может, побеседовать вечерком, с удочкой посидеть. Пускай лишних разговоров не будет.

Мы сварили свежего кофе, но подумали, что этим определенно накликаем на себя бессонницу, если к «этому» не добавить по малости коньяка, и сидели теперь вокруг низенького стола, как три пенсионера, которые достойной работой заслужили себе достойную пенсию и теперь кейфуют, но все никак не могут забыть «дела давно минувших дней» и «битвы, где вместе рубились они» ^[153], хотя никто уже на новые битвы их не зовет.

— Да, – сказал Хилинский, – это нынешнее ощущение напоминает мне бывшее в войну: случай с одним немецким «языком», летчиком, которого мы однажды умыкнули и на радостях, что дал исчерпывающие показания, дали полтора стакана ошмянской ^[154] самогонки.