Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 105 – Владимир Короткевич

— Ну, может, с тех пор развелись.

— И то правда. Только вот слишком он рослый для стэгхоунда. Или не повязали какого‐то там из его предков с гончей Святого Губерта. Он как, злобный, пеший, вязкий? Голос низкий, сильный?

— Все это есть. А рост? – Хозяин уже совсем оттаял. – Может, акселерация не только среди людей идет.

— А где все же старик? – забеспокоился я.

— Придет. С ним на этот «вечерний обход» всегда мой Горд ходит, ньюфаундленд. Даже притащит в случае чего.

— А, да у вас тут чистопородная псарня.

— Да еще Джальма, легавая, выжла по-нашему. – И вдруг вгляделся в меня. – А вы, случайно, не из легавых?

— Случайно не из легавых… Мне правду об убийстве вашего Юльяна установить нужно. Уж слишком тесно связано оно с некоторыми темными делами. И в войну, и теперь.

— А что толку? Повесили ведь убийцу. Не помогли ему ни апелляции, ни кассации. Не на ком уже ту месть выместить нельзя… Да и дед мало чего сможет вам рассказать. Совсем как малое дитя стал. И говорит – мало чего понять можно. А в войну ведь проводником у партизан был. А уж под семьдесят было. И дочь его, жена моя, в партизанах. А дед уж и тогда был горем согнут да бедой бит. А теперь еще хуже… О, да вон и он идет… Сами увидите.

Садом приближался к нам при эскорте в две собаки очень высокий, хотя и немного сгорбленный, сильно худой и очень старый человек. Шел, волоча ноги, и глядел в никуда.

Сел рядом с Сальвесем на ступеньку, не поздоровался, может, даже совсем не заметил постороннего. Глядел в ночь выцветшими глазами. А совсем седые, вилообразные усы (ни дать ни взять перевернутая вверх ногами «ижица») оттеняли выпяченную, словно от извечной обиды, нижнюю губу и небритый подбородок и спускались почти до середины груди.

— Тут, батька, к тебе… насчет Юльяна… подробности человек знать хотел бы.

Старик сидел с каменным лицом.

— Надо бы хоть что‐нибудь вспомнить, отец. Хороший, видно по всему, человек.

— Все… все люди хорошие, – словно в трансе или в бреду тихо начал старик, – и вот такое. Юльян… сынок… Про жизнь твою думал… на смерть послал… Очень уж ласковый, года на четыре старше… И щербатый, как Юльян… двух передних… Лесничим аж в Тешин, под самые… чехи… Документы… Школа повшэхна ^[131]… Триста злотых… В лесу… Застрелен… Револьвера нету… И старшая моя после этого чахла-чахла да и умерла.

И вдруг лицо его искривилось, словно от плача, хотя глаза оставались сухими.

— Неправда, что сыпал, неправда, что выдавал… Не мог сынок… Убит сынок.

И тут я понял, что мне все равно, виновен или невиновен был Юльян Сай. Мне стало даже немного жаль его. Жаль опосредованно, из-за этого деда, который плакал с сухими глазами.

Немая, безграничная обида вопила в этом земляном уже теле, в этом существе, которое когда‐то было человеком и перестало им быть всего за ту секунду, понадобившуюся для чьего‐то выстрела. Уже не было силы, разума, даже воспоминаний. А обида жила. Обида была сильнее всего.

Я заскрежетал зубами. Еще раз – и в этот раз уже навсегда – я понял: ничем в мире, никакими даже высшими соображениями нельзя оправдывать обиду, наносимую живому человеку.

Отказавшись от ночлега (я не мог больше оставаться здесь, а дед ведь был здесь со своими мыслями свыше четверти века), я направился к тропе. Тетерич вызвался проводить меня.