Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 103 – Владимир Короткевич

Вывод: Занимаемой должности соответствует».

Помолчал.

— Ну, так «соответствует ли Клепча занимаемой должности…»

— Ну, повеселил ты нас, – сказал Хилинский.

— Учти, настоящий документ.

— Так вот, уважаемый Андрей Арсентьевич, – сказал Адам, – характеристика малость хромает. Не совсем он такой. Не летчик. Достаточно дисциплинирован. В общественной жизни участие принимает (даже там, где не требуют). В повседневной жизни уставами и наставлениями пользуется (по их букве, а не по духу) слишком старательно, даже блевать хочется. Дисциплину не нарушает. В самоволку не ходит. Упрям, но намного старшим податлив. На разумные замечания никак не реагирует… «Занимаемой должности»… Ох, придется тебе, друг, взяться за него, ведь иначе он таких дров наломает, что щепки полетят… А ты что скажешь, Космич?

Я не хотел, чтобы мое искреннее мнение посчитали за личную неприязнь, и потому ответил уклончиво:

— Говорит газетными штампами, но в самом деле более умен, однако по виду не кажется, что распевает по утрам в туалете разные там… хоралы.

Отсмеялись. Потом я спросил:

— Так кто был тот, убитый? Ну, «провокатор» тот? Или осведомитель, как его?

— Сын лесника откуда‐то из-под Замшан, – ответил Щука.

— Это пятнадцать километров от Ольшан?

— Ну да.

— Мало надежды найти, – подумав, сказал я. – Сколько лесников в деревни переселили, на другие места перевели. А сколько немцы расстреляли. Вероятность встречи – ноль… Но попытаться нужно.

Я попытался. И случилось чудо. Бывший лесник Андрон Сай по-прежнему жил, вернее, доживал век в том же самом доме возле Замшан в урочище Темный Бор.

День порядочно уже клонился к вечеру, когда я слез с автобуса и углубился довольно хорошо утоптанной, хотя немного затравеневшей тропой в лес. Поначалу прозрачный, пробитый насквозь розовыми лучами солнца, он с каждым шагом становился все темнее и темнее. Кое-где даже переспелые сосны стояли так густо, что свет начинал вначале путаться в них, высвечивая то медяный – не обхватить – ствол, то выворотку величиной с хату, темную и лохматую, как медведь (если вообразить такого, несуществующего по величине, медведя). Сразу еще попадались крестики заячьей капусты, пестрый копытень, плети дерезы, но все реже и реже, пока не уступили место упругой иглице, что накапливалась здесь десятилетиями.

«Видимо, заказник», – подумал я, и позже оказалось, что был прав.

Темнее и темнее. Тропа уже еле светлеет среди темноты. Зашелестело вблизи что‐то в траве. Еж? Или мышкует куница?

Мне стало уж совсем неуютно, и это всего в каком‐то километре от дороги, когда впереди словно немножко прояснилось. В довольно густых сумерках я увидел то ли маленькую речушку, то ли большой ручей, который левее расширялся не то в запруду, не то в естественный пруд, окруженный венком из темных в это время ив.

Немного правее пруда, который был чернее стены леса, виднелись какие‐то строения. И вдруг на одном из них блеснул оранжевый тусклый прямоугольничек. Окно.

Я перешел ручей – два бревнышка с шаткими перилами – и прямиком направился в сторону огня. Редкими привидениями проплывали мимо меня белоствольные яблони и мрачные высокие груши.

Перед крыльцом – хоть ты его в панский фольварк – широкий, с деревянными столбами-колоннами навес. Откуда‐то из темноты выдвинулись бесшумно две черные тени. И почти тотчас открылась дверь, а на пороге в пятне света предстала еще одна тень (ведь свет был за ним) с ружьем в руках.