Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 39 – Андрей Любимов

Параска тут же исчезла за занавеской с таким шумом, что стало ясно: слушать будет оттуда.

Елизавета пригласила полицейского к столу в задней комнате. Он сел, достал книжечку, перо и, не поднимая глаз, спросил:

— Как давно вы знали покойную?

— Как клиентку — несколько месяцев.

— Как клиентку только?

— А у вас есть основания полагать иное?

Он записал что-то.

— Кто ещё из дома Оболенских бывал у вас?

— Слуги. Посыльные. Один раз старший управляющий.

— Князь Алексей Оболенский?

— Был здесь.

— Часто?

— Достаточно, чтобы вы уже об этом знали без меня.

Он впервые поднял на неё глаза. Холодные. Чистые. Почти без злобы. И оттого неприятнее.

— В городе разное говорят, сударыня.

— В городе всегда говорят, когда нечем доказать.

— Иногда говорят именно потому, что доказательства уже идут следом.

Он произнёс это спокойно, и Елизавета поняла: её не запугивают напрямую. Её пробуют на прочность, надеясь, что где-то она сама дрогнет и даст зацепку.

— Записывайте тогда и это, — сказала она. — Взломщик искал не деньги и не препараты. Он искал конкретную тетрадь. Значит, кто-то боялся её содержания сильнее, чем городской огласки.

Полицейский записал и это. Потом спросил:

— Вы знаете, что княгиня перед смертью хотела менять завещание?

— Слухи дошли и до меня.

— И вы не находите странным, что как раз вы были вызваны к ней в последнюю ночь?

— Нахожу. Поэтому и не собираюсь делать вид, будто её смерть — случайность.

Он долго смотрел на неё. Потом закрыл книжечку.

— Благодарю. Пока этого достаточно. Но, полагаю, мы ещё увидимся.

— Не сомневаюсь.

Он встал, поклонился без тепла и ушёл. Только после его ухода Елизавета позволила себе медленно выдохнуть. Визит был коротким, но оставил после себя усталость более липкую, чем целый день торговли. Расследование официально ещё не началось как следует — а её уже обложили взглядом, тоном и намёком.

Ночью ей не спалось.

Она сидела у стола, перебирая в уме всё, что имела: кольцо Оболенских, фарфоровый ключик, пластинку с цифрой «4», возвращённую, но прореженную тетрадь, записки княгини, обрывки чужих страхов. Всё это было важно. Всё это не давало главного — ответа, чем именно убили княгиню и как доказать это не себе, а людям, которым нужны бумаги, а не интуиция.

Именно поэтому на следующее утро она отправилась не в дом Оболенских и не к фарфоровщику, а к доктору, чьё лицо уже мелькало в чужой памяти Лизы: круглые очки, запах камфоры, сдержанное неудовольствие человека, который слишком часто лечит последствия чужой глупости.

Судебный медик нашёлся не в роскошном кабинете, а в небольшом флигеле при городской больнице. Звали его Андрей Сергеевич Корсаков. Он оказался моложе, чем она ожидала, — едва за тридцать, высокий, худой, с внимательными серыми глазами и таким видом, будто давно научился уставать молча. На нём был тёмный сюртук, манжеты испачканы чем-то мелом или известью, а на столе рядом лежали книги, стеклянные трубки и неубранная чашка чая.

Когда Елизавета назвала своё имя, он посмотрел на неё пристальнее.

— Лизавета Павловна Воронцова? — переспросил он. — Вы всё-таки решили прийти.

Значит, он знал Лизу. По-своему. Не близко, но достаточно.

— А должна была раньше? — осторожно спросила она.

Он не удивился странности вопроса. Видимо, слух о её падении в воду уже выполнил за неё часть объяснений.