Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 42 – Андрей Любимов

— Почему?

Параска передёрнула плечами.

— Потому что не на товар смотрел. На замки.

Это было уже не просто неприятно. Это было полезно. Полезно своей ясностью.

Елизавета прошла за прилавок и поставила на стол сумку, в которой лежали аккуратно перевязанные бумаги Корсакова — не прямое доказательство, но уже почти профессиональная кость в горле тех, кто хотел бы всё списать на слабое сердце. Она не собиралась хранить их открыто. И вообще, после разговора с судебным медиком впервые за всё время позволила себе думать не только как жертва чужой игры, но и как человек, которому предстоит пережить вполне осязаемое нападение.

Потому что теперь нападение было не предположением. Оно становилось делом времени.

Она оглядела аптеку иначе, чем прежде.

Высокая стойка. Тяжёлые шкафы. Узкий проход в заднюю комнату. Окно во двор, уже однажды разбитое. Потайная кладовая за стеллажом. Печь. Лампы. Банки. Весы. Ложки. Бумага. Здесь всё могло быть либо беспомощным декором, либо инструментом.

— Параска, — сказала она. — Сегодня уйдёшь раньше.

Женщина насторожилась.

— Зачем это?

— Затем, что мне надо работать одной.

— А я вам что — мешаю?

— Нет. Но если ночью опять полезут через окно, мне не нужно, чтобы ты попала под нож.

Параска побледнела так резко, что тёмный платок на голове показался почти чёрным.

— Опять? Господи… Барышня, так надо ж городового.

— Городовой не сидит в аптеке до рассвета. А тем, кто полезет, может быть важнее меня убить, чем тетрадь украсть.

Последние слова Елизавета произнесла намеренно спокойно. Паника заразительна, а ей нужна была не истерика служанки, а точное исполнение.

— Слушай внимательно, — сказала она. — Когда уйдёшь, расскажешь во дворе, что я чувствую себя дурно, рано легла и до утра никого не приму. Расскажешь так, будто это досадная правда, а не новость.

Параска моргнула.

— Это зачем же?

— Затем, что если за мной следят, им надо знать: сегодня ночью я одна, слаба и беззащитна.

Женщина уставилась на неё так, словно впервые поняла, что перед ней не просто барышня с характером и аптечными книгами, а человек, который решил отвечать на охоту собственной охотой.

— А если они и вправду придут?

— Тогда я встречу их не во сне.

Параска помолчала, потом тяжело кивнула.

— А мне куда?

— К Агафье Петровне. И скажи ей, чтобы после полуночи, если услышит шум во дворе, не высовывалась. Только разбудила дворника и послала за городовым.

— Не нравится мне это, — буркнула Параска.

— Мне тоже.

Оставшиеся часы до вечера Елизавета работала с почти болезненной точностью. Сначала разложила всё самое важное по новым местам. Бумаги Корсакова — в тайник за двойным дном ящика, а не в кладовую. Кольцо Оболенских — в жестяную коробку из-под дешёвых порошков, которую никто не сочтёт ценной. Фарфоровый ключ и пластинку с цифрой «4» — в подкладку старого зимнего плаща. На виду оставила только безобидные книги продаж и несколько рабочих листов, которые могли бы заинтересовать лишь человека неосведомлённого.

Потом занялась аптекой так, будто готовила не оборону, а обычную перестановку.

У дальней стены, под самой верхней полкой, висела узкая медная сушилка для ступок и ложек. Если зацепить за неё верёвку, натянутую через проход в подсобку, человек в темноте либо споткнётся, либо обрушит на себя половину металлической мелочи. Не смертельно. Но громко и дезориентирующе. Она закрепила верёвку низко, почти у пола, и присыпала её полоской тёмной золы, чтобы та не блестела в свете лампы.