Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 41 – Андрей Любимов

— У меня была тетрадь, — сказала она тихо.

Доктор насторожился.

— Была?

— Частные записи. Шифр. Заказы княгини. Её украли, потом вернули, но несколько страниц вырвали.

Он долго смотрел на неё, не мигая.

— Если в тетради была формула, за ней и пришли.

— Я это понимаю.

— А если формулы там уже нет, значит, кто-то забрал не просто улику, а оружие.

Эта мысль была настолько ясной, что Елизавета почувствовала к нему мгновенную, почти опасную благодарность. Не за утешение. За точность.

— Вы поможете мне? — спросила она.

Корсаков не ответил сразу.

— Я помогу истине в пределах того, что могу защитить на бумаге и под присягой, — сказал он наконец. — Но влезать в игры княжеского дома без доказательства — значит подписать себе карьерную могилу.

— Честно.

— Вы, кажется, предпочитаете именно это.

— Последние дни очень приучают.

Он чуть заметно улыбнулся. Улыбка была не обаятельной, а усталой. Зато настоящей.

— Тогда ещё одна честность, — сказал он. — Если кто-то использовал этот состав, то повторить его по памяти мог бы лишь человек с отличной подготовкой. Большинству нужен письменный рецепт. Слишком тонкая работа. Слишком рискованная.

— Рецепт из тетради.

— Да.

За окном прошли санки, и полоса света на столе дрогнула. Елизавета сидела неподвижно, а внутри у неё всё собиралось в ледяную, ясную линию. Слухи, полиция, страх в доме, женщина под вуалью, исчезающие страницы — всё вдруг получило новый вес.

Убийца действовал не наугад.

И убивал не тем, что можно достать в любой лавке.

Нужен был рецепт.

Тот самый, который когда-то был записан в исчезнувшей тетради Лизы Воронцовой.

К вечеру город уже не просто шептался о ней — он начал её пробовать на зуб.

Елизавета почувствовала это ещё на обратном пути от Корсакова. Не по одному явному знаку, а по десятку мелких, почти жалких человеческих движений, из которых и складывается настоящий слух. Дворник у соседнего дома, увидев её, слишком быстро отвёл взгляд и тут же заговорил с бабой у крыльца. Извозчик на углу, прежде здоровавшийся с Лизой Воронцовой лёгким кивком, на этот раз только прищурился, будто сверял лицо с уже услышанной историей. У булочной двое мальчишек перестали спорить и обернулись следом, а одна пожилая дама, выходя из церкви, сказала другой слишком громко:

— Это та самая?

Ответа Елизавета не расслышала. И не нуждалась.

Та самая.

Аптека встретила её приглушённым светом зимнего дня, запахом сухих трав и кислой тревогой, которую невозможно было списать ни на сквозняк, ни на погоду. Параска, стоявшая у печи, лишь взглянула на хозяйку — и сразу поняла, что разговоров не будет. Такой взгляд бывает у людей, которые живут в бедности, но узнают опасность без пояснений.

— Опять приходили? — спросила Елизавета, снимая перчатки.

— Смотря кто вам нужен, — хмуро ответила Параска. — Если господа из дома — нет. Если язык людской — так он с утра тут жилец.

— Кто именно?

— Да все понемногу. Одна барыня заходила за валерианой и так на вас смотрела, будто вы ей мужа отравили. Потом полицейский спрашивал, дома ли вы. Потом мальчишка от Агафьи Петровны прибегал — говорить, чтоб вы вечером дверь на второй засов заперли. А ещё… — она осеклась.

— Что ещё?

— Человек один стоял у витрины. Долго. Не покупательский.