Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 36 – Андрей Любимов

— Дайте мне хотя бы капли от слабости, — сказала она. — Самые обыкновенные.

— Разумеется.

Елизавета повернулась к полке, но не потеряла женщину из виду. Выбрала простую, безвредную микстуру, такую, какую действительно могла бы отпустить для мнительной дамы без серьёзного риска. Пока она наливала состав, женщина продолжила, будто невзначай:

— Говорят, покойная княгиня в последние недели жаловалась не только на сердце.

— Много говорят.

— А вы слушаете?

— Только тех, кто способен платить и не задаёт лишних вопросов.

Женщина подошла ещё ближе.

— Лишние вопросы иногда спасают жизнь.

— А иногда укорачивают чужую.

Эта фраза всё-таки достигла цели. Под вуалью мелькнула настоящая реакция — быстрая, злая. Значит, ей не нравилось, когда правила разговора менялись не в её пользу.

— Осторожнее, — сказала она тихо. — Вы уже один раз оказались в воде.

Елизавета поставила флакон на прилавок так ровно, что стекло даже не звякнуло.

— А вы уже третий раз появляетесь там, где потом кто-то умирает, исчезает или врёт, — ответила она. — Думаю, осторожность сейчас нужнее вам.

Женщина замерла.

За ширмой в подсобке Параска чихнула — громко, не к месту, почти спасительно. Обе одновременно повернули головы на звук, и напряжение на миг ослабло. Ровно настолько, чтобы вторая сторона снова стала осторожной.

Дама вынула кошелёк. Монета легла на прилавок. Слишком большая для такой мелочи.

— Сдачи не надо, — сказала она.

— Мне не нужны переплаты.

— Тогда считайте это извинением за назойливость.

— Извинения я тоже не принимаю без необходимости.

Елизавета отодвинула лишнюю монету обратно. Женщина не спорила. Взяла флакон, спрятала в муфту и уже повернулась к двери, когда будто бы вспомнила что-то важное.

— Ах да. Если бы вы вновь увидели фарфоровый сосуд с синей росписью и странным следом у горлышка, не нюхайте его слишком близко. Некоторые составы любят не только губы, но и дыхание.

После этого она ушла.

Дверной колокольчик качнулся, отозвался коротко и смолк.

Елизавета несколько секунд стояла неподвижно. Потом медленно выдохнула. Женщина не просто проверяла её. Она знала о фарфоровом флаконе. Знала, что Елизавета увидела след. Знала — или догадывалась — о её способе думать. Это уже было не наблюдение издали. Это был почти разговор двух людей, каждому из которых известно больше, чем он позволяет себе произнести.

— Господи Иисусе, — выдохнула Параска, высунувшись из-за занавески. — Кто ж это такая?

— Если бы я знала, день был бы легче, — сказала Елизавета.

— Не нравится она мне.

— Мне тоже.

— А смотрит будто барыня, а говорит как… — Параска запнулась. — Как будто всё про нас знает.

Вот именно.

Елизавета вернулась к прилавку и только тогда заметила, что женщина забыла на тёмном дереве что-то маленькое. Сначала она решила, что это пуговица или случайная монета. Но предмет лежал слишком весомо и слишком блестел.

Она взяла его двумя пальцами.

Кольцо.

Тяжёлое мужское кольцо-печатка из золота, с тёмным камнем и вырезанным на нём гербом. Не стилизованным узором, не случайной гравировкой. Настоящий родовой знак.

Оболенские.

На миг у неё сжалось горло. Не от красоты вещи. От того, с какой точностью и наглостью её здесь оставили. Как подсказку? Как вызов? Как предупреждение? Или как доказательство того, что женщина под вуалью имеет доступ к тому, к чему не должна?