Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 70 – Полина Мирская

Тепло было человеческим — не драконье и не магическое, просто тепло живых рук. Но оно не уходило. Оно держалось, когда лёд пытался его задавить. Держалось час, другой, третий.

И в какой-то момент лёд отступил. Совсем чуть-чуть. На волосок.

Этого оказалось достаточно, чтобы на самом дне, под пеплом, шевельнулась искра.

Он открыл глаза.

Над ним был деревянный потолок с тёмными балками. На балках висели пучки трав — полынь, зверобой, мята. Пахло гарью, мокрым деревом и лавандой. В печи гудел огонь. Сквозь распахнутые окна сочился серый зимний свет.

Он лежал на прилавке аптеки, укрытый горой одеял, лоскутных, шерстяных, овечьих. На нём не было мундира. Не было рубашки. Под одеялами — только бинты, туго перетягивающие грудь и левый бок, и что-то тёплое, приложенное к боку, — горячие мешочки с солью, догадался он по тяжести.

А в его правой руке была её рука.

Алёна спала, сидя на табурете возле прилавка. Голова её лежала на сгибе локтя, на краю прилавка, рядом с его плечом. Светлые волосы рассыпались, выбившись из бального узла. Она так и не переоделась — всё ещё в чёрном шёлковом платье свекрови, теперь мятом, прожжённом в двух местах искрами, перепачканном сажей и снегом. Брошь с агатом съехала набок.

Обеими руками она держала его ладонь. Даже во сне.

Северский не шевелился. Он лежал и смотрел на неё — на тени под закрытыми глазами, на сажу на щеке, на упрямую складку между бровей, которая не разгладилась даже во сне. И огонь на дне его груди, совсем слабый, совсем маленький, тихо шевелился, как котёнок, свернувшийся у печки.

Он не помнил, когда в последний раз кто-то держал его за руку. Мать, наверное. Двадцать семь лет назад.

Алёна вздохнула и открыла глаза.

Несколько секунд она смотрела на него, не понимая, где она. Потом поняла. Выпрямилась так резко, что табурет скрипнул.

— Вы очнулись.

— Кажется, да.

Она тут же отпустила его руку, будто обожглась. Положила ладонь ему на лоб. Потом — на шею, под челюсть, щупая пульс. Профессионально, быстро, без единого лишнего движения. Но он видел, что пальцы у неё дрожат.

— Тёплый, — сказала она. И в её голосе прорвалось что-то, чего она явно не хотела показывать. — Вы тёплый. Ночью вы были как лёд. Я думала… Грохотов сказал, вам нельзя было брать огонь. Что целители запретили.

— Запретили, — согласился Северский.

— Тогда зачем?

Он смотрел на неё. Огонь в груди шевельнулся сильнее.

— Там горел ваш дом, — сказал он просто.

Алёна открыла рот. Закрыла. И вдруг, неожиданно для них обоих, ударила его кулаком в плечо. Несильно, но ощутимо.

— Вы… — Голос у неё сорвался. — Вы невозможный человек! Вы чуть не умерли! У меня на прилавке! Из-за сарая! Из-за досок и бочек!

— Не из-за сарая, — сказал Северский. — И «невозможный» — это моё слово. Я вам его говорил.

Она смотрела на него. Губы у неё дрожали. А потом она отвернулась, закрыла лицо руками и замерла так. Не плакала. Просто сидела, закрыв лицо, и плечи у неё вздрагивали.

Северский медленно, с трудом, высвободил руку из-под одеял и положил ей на плечо. Рука была тяжёлой и плохо слушалась. Но она была тёплой. Впервые за долгие часы — тёплой.

Позже, когда Агафья, рыдая от счастья и бормоча молитвы, принесла горячий бульон, когда Тимка заглянул в лавку и тут же был выдворен обратно, когда Грохотов, дежуривший всю ночь на крыльце, ворвался внутрь и, увидев генерала живым, отдал честь со слезами на глазах, — позже, когда всё это схлынуло, они снова остались вдвоём.