Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 68 – Полина Мирская

— Не потушим! — крикнул кто-то. — Спирт там! Бочки! Не потушим, братцы!

— Соседние дома спасать надо! Растаскивай!

Алёна поднялась с колен. Она смотрела, как огонь ползёт по стене её аптеки. Её дома. Дома Павла Ивановича, его отца, его деда. Дома с деревянными ящичками и латунными ручками. С рецептурным журналом и железным шкафом с белым крестом.

С конторкой, в которой лежали восемьсот восемьдесят семь рублей.

Всё горело.

И тут она увидела генерала.

Он стоял прямо перед горящим сараем. Совсем близко — в трёх шагах, там, где жар был такой, что снег вокруг давно растаял и под ногами чавкала грязная вода. В одном мундире, без шинели, без шапки. Стоял неподвижно и смотрел на огонь.

Потом медленно поднял руки. Ладонями к пламени.

— Ваше превосходительство! — закричал Грохотов, который непонятно откуда взялся с ведром в руках. — Не надо! Ваше превосходительство, вам нельзя! Целители сказали — нельзя!

Генерал не обернулся.

Алёна видела, что произошло потом. Видела — и потом не могла бы описать словами. Пламя дрогнуло. Оно вдруг перестало рваться вверх, к небу, и потянулось — медленно, будто нехотя, — к генералу. К его поднятым ладоням. Огненные языки изогнулись, вытянулись, потекли по воздуху, как вода по жёлобу, и начали входить в его руки. В ладони. В запястья. Огонь втягивался в него, как дым в трубу, — огромный, ревущий, оранжевый, — а генерал стоял, не двигаясь, и только плечи его напряглись, а голова чуть откинулась назад.

Сарай гас. Пламя на стене аптеки гасло. Огненный карниз потемнел, задымился, почернел. Искры перестали лететь в небо. Рёв пожара становился тише, тише, тише, пока не превратился в шипение углей.

Соседи застыли с вёдрами. Дуняша выронила медный таз. Он покатился по снегу, звякая, и в наступившей тишине этот звон показался оглушительным.

Последний язык пламени втянулся в ладонь генерала и исчез.

Генерал постоял ещё секунду. Потом медленно опустил руки.

И упал.

Не как падают раненые — согнувшись, хватаясь за что-то. Он упал прямо, во весь рост, лицом вперёд, в чёрную грязь растаявшего снега, как падает подрубленное дерево.

Алёна не помнила, как оказалась рядом.

Она перевернула его на спину — тяжёлого, огромного, неподвижного. Лицо у него было белое как мел под слоем сажи. Губы — синие. Глаза закрыты. Он не дышал.

Нет. Дышал — она приложила ухо к его груди и услышала. Сердце колотилось — быстро, неровно, как у загнанной лошади. А кожа…

Кожа была холодной.

Не тёплой, не горячей, как всегда, — холодной. Как лёд. Как у мертвеца.

— Ваше превосходительство! — Грохотов рухнул на колени рядом. — Господи, ваше превосходительство! Я ж говорил! Целители ж говорили! Нельзя ему огонь брать! Рана у него — не принимает огонь! Нельзя!

— Помогите мне, — сказала Алёна. Голос её был спокойным. Она сама удивилась, насколько спокойным. — Его надо в тепло. Немедленно. Куда?

— В аптеку… в аптеку нельзя, там дым…

— Лавка не горела. Горела только задняя стена. Дым выветрится. Несите в лавку. Ближе к печке.

Грохотов и ещё трое мужиков подхватили генерала и потащили к крыльцу. Алёна шла рядом, держа его за руку. Рука была ледяной.

Генерала уложили на прилавок — тот самый, на котором лежали Петя и Ефим. Лавка была полна дыма, едкого, горького. Алёна распахнула все окна. Велела растопить печь — жарко, как только можно. Принести все одеяла, какие найдутся. Сама сорвала с генерала опалённый мундир, мокрый от растаявшего снега, рубашку под ним.