Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 72 – Полина Мирская

— Где вы могли это видеть?

Она не ответила. Только выдержала его взгляд.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. И она видела, как в глубине его глаз разгорается — медленно, осторожно — тот самый огонь — тихий, совсем не тот, что ревел над пожаром. Как свеча в окне, которую ставят, чтобы путник нашёл дорогу домой.

— Кто вы, Алёна Дмитриевна? — спросил он.

Это был не тот вопрос, что в первое утро, над раненым Ефимом. Тогда он допрашивал. Сейчас просто спрашивал — тихо и очень честно.

Алёна опустила глаза.

Она могла бы солгать. Сказать — отцовские книги. Сказать — муж учил. Сказать — сама додумалась. Он бы, наверное, сделал вид, что поверил.

Но он только что отдал весь свой огонь, чтобы спасти её дом. Он упал лицом в грязь и чуть не умер у неё на прилавке. Он только что рассказал ей то, чего, наверное, не рассказывал никому, кроме Ефима.

— Я не могу вам сказать, — тихо проговорила она. — Не потому, что не хочу. А потому, что вы не поверите. Никто не поверит. Я сама иногда не верю.

— Попробуйте.

Алёна долго молчала. Потом подняла глаза.

— Я та, кем вы меня видите, — сказала она. — Аптекарша. Вдова Павла Ивановича. Хозяйка этой лавки. Но два месяца назад я была… в другом месте. Очень далеко. Там, где знают то, чего здесь пока не знают. Где я училась много лет. И я не знаю, как оказалась здесь. Я просто однажды проснулась в этом теле. В этой постели. Через день после похорон.

Она замолчала, ожидая. Смеха. Гнева. Испуга. Того, что он перекрестится и уйдёт, как ушли бы на его месте девять человек из десяти.

Северский молчал.

Потом медленно, будто это стоило ему огромных сил, протянул руку и коснулся её щеки. Там, где осталось пятно сажи. Пальцы у него были тёплыми. Не горячими, как прежде, — просто тёплыми, человеческими.

— Это объясняет, — сказал он тихо, — почему вы не боитесь драконов.

— А должна?

— Все боятся. — Он почти улыбнулся. — Кроме вас.

Он убрал руку.

— Я верю вам, — сказал он. — Не знаю почему. Но верю.

Алёна почувствовала, как что-то внутри неё, что было стиснуто с той самой ночи на переходе в Твери, вдруг разжалось. Совсем чуть-чуть. Как разжимается кулак, когда понимаешь, что больше не нужно держаться.

— Тогда поверьте и в другое, — сказала она, и голос у неё был хриплым. — Осколок можно вынуть. Если вскрыть рану, найти его и достать — огонь, скорее всего, вернётся. Вы снова сможете летать.

Северский молчал.

— Это опасно, — продолжала она. — Очень. Нужно резать живую плоть рядом с рёбрами. Без магии. Без… — она чуть не сказала «наркоза», — без снадобий, которые усыпляют. Может быть кровотечение. Может быть заражение. Но если оставить как есть — оно будет расти. Вы сами видели ночью. Вы отдали огонь — и лёд чуть не убил вас.

— Кто будет резать? — спросил он. — Брюсов?

— Брюсов не знает, что искать. Барон Остен — маг, он не умеет держать нож. В губернии нет хирурга, которому я доверила бы даже ноготь.

— Тогда кто?

Алёна посмотрела ему прямо в глаза.

— Я, — сказала она.

Тишина длилась вечность. Где-то во дворе глухо упала обгорелая балка. Фосфор, спавший на верхней полке, приоткрыл один глаз.

Северский отвернулся к окну.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что, если я умру у вас под ножом, — сказал он, не глядя на неё, — вас повесят. Не Брюсова. Не барона. Вас. Вдову-аптекаршу, которая зарезала генерала императорской армии. Последнего дракона рода Северских. Никакая княгиня вас не спасёт. Никакой губернатор.