Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 64 – Полина Мирская

Княгиня Лопухина встретила её у входа. В изумрудно-зелёном бархате, с открытыми плечами, без единого пятнышка белил на лице, сияющая и, кажется, искренне весёлая.

— Госпожа Вересова! — воскликнула она громко, так, чтобы слышала вся зала. — Наконец-то! Господа, дамы, позвольте представить: Алёна Дмитриевна Вересова. Та самая. Которой я обязана тем, что у меня третью неделю не болит голова.

Она демонстративно подняла бокал с шампанским — левой рукой. Правая, в длинной перчатке, всё ещё чуть заметно свисала в запястье. «К лету», — обещала аптекарша, и княгиня, кажется, впервые в жизни согласилась ждать.

По зале прокатился шёпот. А потом к Алёне потянулись дамы. Сначала одна, робко. Потом три. Потом целая стайка. Они окружили её — в шелках, в кружевах, в бриллиантах — и заговорили наперебой:

— Ах, а правда, что белила вредные?

— А у меня тоже голова болит, это от белил?

— А крем ваш можно на ночь?

— А для рук у вас есть?

— А правда, что вы Брюсова…

Алёна отвечала. Терпеливо, спокойно, коротко. Так, как отвечала покупателям у прилавка все четырнадцать лет. И постепенно шёпот за спиной стих, а насмешливые взгляды стали задумчивыми.

Краем глаза она заметила доктора Брюсова. Он стоял у колонны в старомодном фраке, один, с бокалом, которого не пил. Когда их глаза встретились, он помедлил — а потом коротко, едва заметно склонил голову. Не поклон. Но и не вызов.

А чуть дальше, у окна, она увидела другое лицо.

Корнелий Августович Штраль. Безупречный фрак, золотое пенсне, бородка клинышком. Он беседовал с двумя пожилыми чиновниками и улыбался своей хорошей, тёплой улыбкой с ямочками. Только глаза за стёклами пенсне не улыбались. И смотрели они на неё.

Генерал Северский появился, когда оркестр заиграл полонез.

Алёна не видела, как он вошёл. Она поняла это по тишине. Разговоры вокруг стихли, будто кто-то прикрыл их ладонью. Дамы обернулись к дверям. И Алёна обернулась тоже.

Он стоял в дверях залы в парадном мундире. Тёмно-синем, с золотыми эполетами, с орденами на груди — их было много, больше, чем у любого другого военного в зале. Высокий, прямой, со шрамом через бровь. В свете сотен свечей его глаза казались не янтарными, а почти золотыми.

Он обвёл взглядом залу. Медленно. Будто искал кого-то.

И нашёл.

Алёна почувствовала этот взгляд, как прикосновение. Через всю залу, через толпу, через музыку.

Он пошёл к ней. Не спеша, ровным шагом. Толпа расступалась перед ним, как вода перед носом корабля. Дамы вокруг Алёны притихли и попятились, оставляя её одну посреди свободного круга.

Генерал остановился перед ней. Поклонился — коротко, по-военному, но ниже, чем требовал этикет.

— Алёна Дмитриевна.

— Ваше превосходительство.

— Позвольте пригласить вас на полонез.

Тишина вокруг стала абсолютной. Алёна слышала, как кто-то за спиной сдавленно ахнул.

— Ваше превосходительство, — сказала она тихо, — я в трауре. Вдове нельзя танцевать. Вы это знаете.

— Знаю, — сказал генерал. — Но полонез — не танец. Это прогулка под музыку. Её открывают хозяева дома, а за ними идут гости. Даже вдовы. Даже старухи. Даже генералы, у которых не гнётся спина.

— Это правда, милочка! — раздался звонкий голос княгини. Софья Андреевна стояла неподалёку, рука об руку с подслеповатым седым князем, и смотрела на них с откровенным удовольствием. — В моём доме полонез может пройти кто угодно. Это закон. Я сама его только что придумала.