Книга Мера преданности, страница 67 – Ребекка Яррос

— Смотрите, сколько снега выпало! — Я решила проверить, получится ли вести нормальную беседу, и завела разговор на безобидную тему.

— Сегодня двадцать сантиметров обещали, но завтра аэропорт откроют. — Бабушка мне подмигнула. — Я забронировала вылет на завтрашний вечер. Подбросишь меня?

Я кивнула:

— Конечно.

Я была не прочь отвезти бабушку в аэропорт, однако новость о ее отъезде меня ошеломила. Я сделала долгий глоток кофе, наблюдая за мамой. Та двигалась по кухне с привычной легкостью. Может, мама и казалась слегка напряженной, но, похоже, она пришла в норму. Глаза опухли от вчерашних слез, но, когда она прочла письмо, что-то изменилось.

Мама постепенно к нам возвращалась.

К пяти часам стало ясно, что никуда я из нашего квартала не уеду. Такой снегопад оказался не по зубам моему крошечному «Фольксвагену». А мне очень хотелось вернуться в квартиру. Там я могла бы позаниматься, прогуляться по кампусу и притвориться, что все это происходит не со мной.

Теперь я понимала, почему бабушка так настаивала, чтобы я поселилась с Сэм, а не дома. В родном доме я бы задохнулась от горя.

Бабушка взяла корзинку с шитьем и села на диван возле меня. Она сняла флаг, висевший у нас в окне много лет. Я знала традицию: те, чей сын или муж ушли на войну, вывешивали простой белый флаг с красной каймой и голубой звездой посередине. Это было выражением гордости, символом того, что жильцы дома отдали что-то стране, внесли свой вклад.

Но после гибели военного голубые нити звезды заменяли на золотые в знак жертвы и горя семьи. Я завороженно смотрела, как бабушка вдела в иглу блестящую золотую нить и начала шить.

— Ты этого дожидалась, да? — спросила я. — Не хотела уезжать, пока не принесут его вещи.

Она взглянула на меня поверх очков, которые надевала, когда шила.

— Да. Я знала, что твоей матери будет тяжело, что это разобьет ей сердце. Но письмо Джастина помогло ей собраться. Твоя мама меня удивляет. Кажется, она готова вернуться к жизни. И я тоже.

— Мне страшно думать о том, что будет, когда ты уедешь, — тихо призналась я, боясь, что мама может услышать.

— Десембер, верь в свою маму. Ты долго ее берегла, но теперь должна отпустить. Гас и Эйприл — больше не твоя ответственность. Живи своей жизнью, моя милая девочка. — Она взглянула на флаг и вернулась к шитью. — Погиб твой отец. Ты осталась жива. Я тоже осталась жива. — Она заговорила шепотом: — Задача живых — продолжать жить. Мы не исключение. Мы не первая семья, потерявшая мужчину на войне, и, увы, не последняя. Но мы выстоим.

Она протыкала полотно иголкой, вытягивала нить и протыкала снова. Раз за разом, стежок за стежком, и вот от звезды остался лишь голубой контур — как того требовала традиция. Под бабушкиными руками на полотне расцветала золотая звезда, и ее искрящиеся на свету нити означали, что цель жизни моего отца изменилась: прежде это было служение, теперь — жертва. Эта дурацкая золотая звезда символизировала всего одно событие в его жизни — гибель, но это событие оказалось важнее девятнадцати лет, что в нашем окне провисела голубая звезда.

Как-то вышло, что в хаосе последнего месяца и моих метаний с Райли и Джошем папина смерть затмила собой его жизнь? И это злило меня больше всего.

Ну почему в Колорадо не посыпают дороги солью? Мне было плевать, экологично это или нет. Мелкие красные камушки совсем не усиливали сцепление с дорогой. В понедельник утром я чуть не поседела, пока добиралась до колледжа.