Книга Мера преданности, страница 65 – Ребекка Яррос

Мы больше никогда не обнимемся, не посмеемся вместе, не решим воскресный кроссворд.

У меня осталась лишь эта чертова футболка, и я прекрасно понимала, почему мама кричала. Мне тоже хотелось кричать, я просто не осмеливалась, но крик рвался из груди наружу. Я вдохнула папин запах и невольно задумалась, догадались ли военные проявить учтивость и не стирать его вещи.

— И что теперь? — спросила Эйприл.

Я знала что. Видела, как мама делала так всякий раз, когда папа уезжал на войну, — и этот раз не был исключением.

— Тащи пакеты с застежками. Самые большие.

Через минуту Эйприл вернулась с гигантскими прозрачными пакетами. Скоро запах из футболок выветрится, и от папы не останется ничего.

— Нюхай вещи. Если пахнет папой, клади в мешок.

— Зачем?

Я сглотнула слезы.

— Когда тебе было два года и папа был на войне, у тебя начались ночные кошмары. Никто не знал почему, но как бы мама ни старалась, они не прекращались. — Я чуть не рассмеялась. — Боже, знала бы ты, сколько раз она мне это рассказывала. В общем, после папиного отъезда мама не успела постирать его наволочку и надела ее на твою подушку. Наволочка сохранила его запах, и ты крепко уснула. А когда запах выветрился, она достала его футболку из пакета и обернула твою подушку футболкой.

Молчаливые слезы покатились по лицу сестры.

— Ясно.

Я сжала ее руку. Словами тут было не помочь.

Пока бабуля позволяла маме выплакаться, мы с Эйприл отделили вещи, сохранившие папин запах, от тех, что постирали, продезинфицировали или никогда не надевали. Из двух ящиков набралось семь футболок с запахом.

Я взяла пакеты, отнесла наверх и сложила в мамин гардероб. Нижний ящик высокого шкафа был пуст. Раньше там хранились его футболки. Я сложила пакеты туда и закрыла ящик.

Я встала и потянулась на верхнюю полку шкафа, где папа хранил свои «сокровища», как он их называл, — наши поделки из риса, макарон и коробок из-под яиц. Там был и гипсовый отпечаток моей ладошки, который мама подарила ему на первый День отца, — он лежал возле нашей фотографии, где были изображены мы втроем. Ее мы тоже подарили на День отца, ставший для него последним.

У меня подкосились ноги, я рухнула на пол и решила дать себе десять минут и выплакала все, что накопилось. Меня сотрясали рыдания, я полностью отдалась горю. «Должно быть, это предел, — подумала я, — так больно больше уже не будет».

Как мы до этого дошли? Ведь все было хорошо, казалось, раны зажили и жизнь продолжалась. А теперь мы будто снова вернулись в самое начало, в день, когда военные оповестили нас о гибели отца. Почему из этой тьмы нет прямого пути к свету? Почему вокруг такая путаница, неопределенность и полный хаос?

Закончится ли это прежде, чем я разобьюсь на осколки и меня будет уже не починить?

Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь обнял меня и сказал, что все будет хорошо, заверил, что моя жизнь не закончилась одновременно с папиной. Я жаждала утешения и успокоения, а еще мне хотелось на время обо всем забыть. Неужели больше некому взять на себя все заботы?

Но больше всего мне хотелось, чтобы Джош крепко обнял меня, и это тревожило меня сильнее других желаний. Впрочем, как ни пугало меня это влечение, одно я знала: оно никогда не приведет меня в эту точку. Джош никогда не станет военным и не вернется домой в гробу, обернутом в звездно-полосатый флаг.