Книга Шепот кружевных берез, страница 76 – Людмила Мартова

Крыса никак не мог в это поверить. На суде он плакал и кричал, что я не мог так поступить.

— Это не он! – истошно вопил он. – Волк, ну, что ты молчишь? Скажи, что это не ты. Ты бы никогда так не сделал. Ты же мой друг.

Увы, но я лучше всех знал, что вполне мог это сделать. Более того, я знал, что сделал это уже во второй раз в жизни. Я во второй раз из зависти лишил своего лучшего друга семьи. Я не мог объяснить, как я это сделал, но хорошо понимал почему. Потому что эти люди выбрали не меня! Только и всего.

На ноже не было ничьих отпечатков, кроме моих. Крыса действительно ушел в магазин, а Лесник – домой. Они видели друг друга, когда возвращались туда, где я уже успел совершить убийство, просто Крыса вернулся чуть раньше и успел увидеть страшную картину первым.

Следующие четыре года я провел в колонии для подростков, совершивших тяжкие преступления. Мне дали шесть лет, но выпустили раньше, за примерное поведение. Я действительно вел себя хорошо, экстерном окончил школу, много читал. Крысу до окончания школы поместили в тот же детский дом, откуда его так ненадолго забрали. Все эти годы мы переписывались с ним, и он писал, что не держит на меня зла, потому что по-прежнему не верит, что я в чем-то виноват.

Когда я вышел из колонии, он уже учился на втором курсе мединститута и жил в Туле, в той самой квартире, что досталась ему от Марии Сергеевны. Дом в Рощино и все деньги на счетах его приемных родителей тоже достались ему, как наследнику первой очереди. Впрочем, на этот счет Ольга Викентьевна и Юрий Федорович оставили подробное завещание. Родственники, та самая сестра, которая приезжала к ним в дом с двумя дочерьми, пыталась его опротестовать, но у нее ничего не вышло.

Таким образом, Крыса был весьма и весьма обеспеченным человеком, в отличие от меня, по-прежнему остававшегося голытьбой, да еще и судимой. Крыса, добрая душа, предложил мне пожить у него, но я физически не мог находиться в квартире, которую когда-то поджег, и уехал в Москву. Я был уверен, что в большом, совершенно чужом и лишенном сантиментов городе мне станет хотя бы немного легче.

* * *

Известие, что Владимир Мещерский оказался в прошлом судим за убийство, поразило Снежану. При их единственной встрече этот человек ей понравился, а Снежана Машковская привыкла доверять своей интуиции. Как правило, она неплохо разбиралась в людях. Мещерский выглядел человеком, сильно израненным изнутри. Это считывалось с первого взгляда, но убийство! Да еще двух человек!

В четырнадцать лет детдомовский мальчик зверски зарезал своих несостоявшихся приемных родителей, уже начавших процедуру усыновления, но затем поменявших свой выбор в пользу другого ребенка. Конечно, поступок взрослых тоже не только выглядел жестоким, а таковым, по сути, и являлся. Но эти люди все же вряд ли заслуживали того, чтобы им хладнокровно перерезали горло.

Впрочем, о хладнокровности речь не шла. Медицинская экспертиза явно показывала, что в момент совершения убийства Владимир Мещерский находился в состоянии тяжелого аффекта, просто до шестнадцати лет следствие предпочитало не использовать в суде подобные словосочетания.

Как объяснил Снежане муж, уголовная ответственность за преступления, совершенные в состоянии аффекта, наступает только с шестнадцати лет. То есть формально для четырнадцати-пятнадцатилетних эти статьи вообще не применяются. Когда суд или следствие расследуют дело подростка, комплексная психолого-психиатрическая экспертиза устанавливает, было ли состояние аффекта, и отличает его от других острых эмоциональных реакций, которые не достигают степени аффекта, но все же влияют на поведение. Такие данные суд может учесть как смягчающие обстоятельства по статье 89 УК РФ. И именно это и случилось с Владимиром Мещерским.