Книга Призраки Белого Мыса, страница 76 – Олеся Павлова

Она не знала, кто он, — солдат, дезертир, просто бродяга. Но он был человеком, и он умер в её доме. Она села рядом и долго держала его за руку, хотя рука уже остыла. Потом прочитала над ним молитву, которую помнила с детства. Кажется, она молилась впервые после того, как умер Митенька.

Она не стала трогать тело. Поднялась наверх, растопила печь, сварила чай. Руки дрожали, но она заставляла себя делать привычные вещи. К вечеру почти убедила себя, что ей показалось. Что человек просто умер сам — сердечный приступ, удар, что-то ещё. Мало ли от чего умирают бродяги.

На второй день тело всё ещё лежало в подвале. На третий — исчезло.

Вера спустилась утром и увидела пустой пол. Ни следов, ни пятен, ни намёка на то, что здесь кто-то был. Только гладкий камень, тёплый, с красными прожилками, которые едва заметно пульсировали. Она долго стояла над пустым местом, прежде чем осознала: камень втянул его. То, что осталось от человека, исчезло в камне, как вода в песке.

Она нашла в углу только кисет с табаком — хорошим, вишнёвым. И трубку. Она подняла её, отряхнула от пыли и положила на каминную полку. Может быть, чтобы помнить, что он был. Что он не просто исчез, а был — живой, дышащий, с табаком в кармане и трубкой в руке.

Потом заварила чай и просидела у камина до темноты. Чай остыл. Трубка лежала на полке. В доме стало на одного человека меньше.

Весна 1928 года. Усадьба «Белый Мыс». Четырнадцать лет после ритуала.

За четырнадцать лет Вера привыкла к одиночеству. Люди заходили в дом — раз в год, раз в два, иногда чаще, — и не выходили. Она находила их в подвале, у камня, с белой слизью на губах, а через три дня тела исчезали. Это стало рутиной. Она не звала их, но и не прогоняла, просто наблюдала.

Но той весной что-то изменилось. Его звали Григорий. Учитель из Петрозаводска, увлечённый старыми усадьбами и северным модерном. Он постучал в дверь, снял шляпу и представился. Ей это понравилось, давно никто не представлялся.

— Простите за вторжение. Я изучаю старую архитектуру. Ваш дом — удивительный образец. Вы позволите осмотреть его? Только снаружи, разумеется.

— Вы можете войти, — сказала Вера.

Он вошёл. Она смотрела, как он ходит по дому, трогает стены, разглядывает роспись. Она вдруг поняла, что соскучилась по человеческому голосу, и предложила чаю. Он согласился. Они сидели в гостиной и говорили — о доме, об архитектуре, о городе, который она никогда не видела. Ей было приятно. Она отвыкла от людей, но этот человек казался ей подходящим. Спокойным. Внимательным. Таким, с которым можно говорить не только о погоде.

Когда он собрался уходить, она заметила странное. Он подошёл к двери, взялся за ручку и замер. Постоял минуту, глядя на дверь так, будто забыл, зачем сюда пришёл. Потом обернулся и сказал:

— Пожалуй, я останусь ещё на день. Если вы не против.

Она не была против. Но она поняла: это не его решение. Камень не отпустил его. Так же, как не отпускал всех, кто здесь оказывался. Так же, как не отпустил её.

День превратился в неделю, неделя в месяц. Григорий больше не пытался уйти. Он просто жил в доме — читал книги из старой библиотеки, гулял по саду, разговаривал с Верой. Иногда он замолкал посреди фразы и смотрел в одну точку, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Вера знала, что это: камень говорил с ним, как говорил с ней когда-то. Убаюкивал, уговаривал остаться.