Книга Призраки Белого Мыса, страница 75 – Олеся Павлова

Утром приехали машины и увезли остальных. Одна медсестра задержалась у окна и долго смотрела на меня. Я видела, как она перекрестилась. Я хотела улыбнуться ей — сказать, что я не желаю зла, что я просто пленница, такая же, как те, кого камень забрал. Но губы не слушались. Они раздвинулись сами — в той самой улыбке, которую камень лепит на моё лицо, когда хочет заманить новую жертву.

Медсестра отшатнулась и побежала к машине. Я осталась у окна. Смотрела, как они уезжают. Потом подмела пол. Потом написала эти строки. Их теперь двадцать один. Двадцать одна кружка в буфете. Двадцать одна пара глаз, которую я помню.»

Глеб закрыл дневник. В тишине было слышно только потрескивание углей. Он сунул тетрадь в карман куртки и поднялся.

— Это была моя прабабка. Та медсестра.

Никто не ответил. Да и не нужно было ничего говорить. Усадьба темнела на холме. В одном из окон горел свет. Женщина в белом стояла у стекла и смотрела на них. Не улыбалась. Просто смотрела.

Глеб выдержал этот взгляд, пока свет не погас. Потом повернулся к костру, залил угли остатками чая. Ульяна поднялась с бревна, отряхнула джинсы от пепла и молча пошла к палатке. Евгения посидела ещё с минуту, глядя в темноту, потом сходила поправила плед на спящем Артёме и направилась следом. Ивар задержался у кострища — проверил датчики, выключил ноутбук — и последним забрался в палатку. Лагерь затих. Только ветер шумел в соснах да где-то далеко, на озере, кричала ночная птица. До рассвета оставалось несколько часов.

* * *

Осень 1921 года. Усадьба «Белый Мыс». Семь лет после ритуала.

Вера стояла у окна и смотрела на дорогу. Она делала это каждый день, когда солнце садилось за сосны и вода в озере становилась цвета старого серебра. За семь лет одиночество стало привычкой. Марфа уехала ещё в четырнадцатом, сказала, что вернётся через месяц, и не вернулась. Вера не винила её, дом стал невыносимым для любого живого человека. Она сама с трудом выносила его, но уйти не могла. Камень держал.

Первое время она ещё выходила — в сад, к озеру, иногда в деревню за продуктами. Солнечный свет резал глаза, еда потеряла вкус, но она заставляла себя есть, потому что тело ещё требовало пищи. Потом походы в деревню стали реже — она заметила, что люди сторонятся её, крестятся вслед, отводят глаза. К 1921 году она выходила из дома раз в месяц, не чаще. Запасы делала заранее — крупа, соль, чай, сушёные грибы. Этого хватало. В саду ещё росли яблоки, в огороде — травы. Она не голодала, просто существовала.

В тот вечер на дороге появился человек. Она заметила его не сразу, он вышел из леса, а не пришёл по дороге. Мужчина в потрёпанной одежде, не местный. Может, охотник. Может, беглый. Может, просто заблудился. Он подошёл к дому, потоптался у крыльца и толкнул дверь. Она не была заперта — Вера никогда не запирала её.

Она слышала его шаги в холле — тяжёлые, неуверенные. Слышала, как он что-то бормочет себе под нос, как скрипят половицы под его весом. Слышала, как он спускается в подвал — должно быть, искал, чем поживиться. Вера не пошла за ним. Не потому, что желала ему зла. Просто не хотела видеть чужого лица. Она отвыкла от людей.

Через час шаги стихли. Она спустилась в подвал только на следующее утро, когда поняла, что он не вышел. Человек лежал на полу, у самого камня. Глаза открыты, рот приоткрыт, а на губах застыла тонкая белая ниточка — не то слюна, не то что-то другое, вязкое, перламутровое. Вера никогда не видела такого раньше. Она наклонилась ближе. Человек не дышал. Пульса не было. Он был мёртв.