Книга Призраки Белого Мыса, страница 52 – Олеся Павлова

Ульяна подошла, взяла её. На фотографии — мальчик лет пяти, светловолосый, с серьёзным, не по-детски взрослым взглядом. Одет в матроску. На обороте — выцветшая надпись: «Митенька. 1912 г.»

— Митенька, — тихо сказала она. — Наверное, сын. Комната детская, и игрушки... Всё для мальчика.

В углу, у кроватки, лежала маленькая подушка — всё ещё хранящая форму детской головы. И рядом — засохший цветок ландыша. Совсем свежий, будто его положили сюда вчера.

— Цветок свежий, — сказал он. — Дня два-три. Кто-то его принёс.

Ульяна, стоявшая рядом, кивнула. Ей вдруг стало невыносимо грустно, не страшно, а именно грустно. Кто-то поправил подушку в пустой детской. Кто-то положил свежий цветок туда, где уже сто лет не звучал детский смех. Кто-то до сих пор ждёт, что за этой дверью раздадутся шаги. И не может уйти. Она повернулась, чтобы поставить фотографию на место, и вдруг замерла.

На стене, над кроваткой, висел рисунок. Детский — кривоватые фигурки, нарисованные цветными карандашами: папа, мама и маленький мальчик между ними. Солнце в углу листа, дом с треугольной крышей, цветы. Обычный рисунок, каких тысячи. Но лица у всех трёх фигур были выцарапаны. Не зачёркнуты, а именно выцарапаны, до дыр. Как будто кто-то маленькими пальцами скрёб по бумаге, пытаясь стереть черты. Дыры были неровными, с рваными краями, и сквозь них просвечивали выцветшие обои.

— Боже, — выдохнула Евгения, заглядывая через плечо Ульяны. — Это он сам?

— Не знаю, — ответила Ульяна. — Может, он. А может, она.

Никто не стал уточнять, кого она имеет в виду. Глеб протянул руку, чтобы снять рисунок со стены, и в этот момент из коридора донёсся звук. Детский плач. Не громкий, не истошный — тихий, сдавленный, как будто ребёнок плакал в подушку, боясь, что его услышат. Звук шёл не из детской. Он доносился из соседней комнаты — из спальни, которую они осмотрели несколькими минутами раньше.

Все замерли. Евгения затаила дыхание. Ульяна побледнела, Артем резко развернулся, Ивар, стоявший у двери, обернулся в сторону коридора и прищурился, будто пытался определить источник звука с точностью до сантиметра. Плач длился несколько секунд, потом захлебнулся и оборвался — резко, как будто ребёнку закрыли рот ладонью. Тишина, наступившая после, была страшнее звука. Густая, ватная, звенящая.

— Это из спальни, — сказал Ивар негромко. — От портрета.

Глеб задержался в дверях детской — той, что осталась за спиной.

— Идём, — сказала она. — Здесь больше нечего смотреть.

Они вышли из детской и закрыли дверь. Запах ландыша остался позади, но не исчез, просто затаился, как и всё в этом доме. Они переглянулись и, не сговариваясь, двинулись обратно по коридору. Дверь спальни оставалась приоткрытой — так же, как они её оставили.

В спальне всё оставалось на своих местах: кровать с провалившимся матрасом, трюмо с треснувшим зеркалом. Портрет висел на стене. Но лицо Веры изменилось.

Она больше не улыбалась. Губы были плотно сжаты, брови сведены, а глаза — те самые глаза, которые следили за каждым, кто входил в комнату, — теперь смотрели с яростью. Холодной, неподвижной, нечеловеческой яростью. Так смотрят не на гостей. Так смотрят на врагов.

— Она знает, — прошептала Ульяна. — Знает, что мы здесь.

Глеб смотрел на портрет и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Дело было не в том, что лицо изменилось, — в конце концов, они уже видели, как картина реагирует на присутствие живых. Дело было в другом. Вера не просто злилась. Она защищалась. Они вторглись в детскую — в самое дорогое, что у неё осталось. И разбудили то, что лучше было не трогать.