Книга Призраки Белого Мыса, страница 54 – Олеся Павлова

Евгения попыталась отступить, но ноги не слушались. Что-то держало её на месте — не физическая сила, а оцепенение, которое сковывало мышцы и не давало двинуться. Она смотрела в зеркало и не могла отвести взгляд. Вера поднялась из кресла. Она двигалась плавно, как под водой, и с каждым шагом её лицо менялось. Улыбка исчезла. Глаза потемнели. Черты заострились, и на секунду Евгении показалось, что перед ней не женщина, а что-то другое — что-то древнее, голодное, лишённое всего человеческого.

Женщина подняла руку — тонкую, бледную, с длинными пальцами — и прижала ладонь к стеклу с той стороны. Раздался звук — не стук, а влажное, чавкающее прикосновение, как будто ладонь была мокрой.

Ладонь Веры с той стороны стекла не запотела. Евгения смотрела на неё и понимала: это не отражение, не иллюзия. Там, за стеклом, существует пространство с другой температурой и другими законами. Она видела тонкие голубые линии вен под фарфоровой кожей — удивительно чётко, как на анатомическом препарате инъекции. Но вены были пусты. Там не текла кровь. Там шевелились те самые тонкие белые нити, которые она когда-то видела в микроскоп, — нити заполнили сосуды Веры, пульсировали в такт ударам её, Евгении, сердца.

«Ты сильная, — сказала Вера из зазеркалья, и её голос вибрировал в пломбах зубов Евгении, в костях черепа. — Ты будешь гореть долго. Но сначала... я хочу посмотреть».

И стекло под ладонью Веры пошло трещинами, словно лёд, и из этих трещин полезли те самые, уже видимые глазом без микроскопа, мокрые белёсые нити, тянущиеся к её лицу.

— Дай мне руку, — сказала Вера.

И Евгения почувствовала, как её собственная рука против воли, против всех инстинктов, начинает подниматься. Пальцы тянулись к стеклу, чтобы коснуться ладони Веры с другой стороны.

— Нет, — выдавила она.

— Дай, — голос стал глубже, настойчивее. — Ты всё равно будешь моей. Все вы будете моими.

Евгения зажмурилась. Она не знала, что делать, никогда в жизни она не сталкивалась ни с чем подобным. Она привыкла доверять фактам, анатомии, лабораторным данным, но здесь факты не работали. Здесь работало только одно: животный ужас перед тем, что стояло по ту сторону стекла. Она рванулась назад изо всех сил, преодолевая оцепенение, и упала на пол, больно ударившись локтем о ножку столика. Зеркало погасло. Комната снова стала пыльной и пустой. В кресле никто не сидел.

— Женя!

Ивар стоял в дверях. Он никогда не называл её так раньше — только «Евгения», сухо, по фамилии, как привык. Но сейчас, увидев её на полу, бледную, с расширенными зрачками, он сорвался. Два шага — и он уже был рядом, присел на корточки, взял за плечи.

— Что случилось? Ты цела?

Она хватала ртом воздух, не в силах ответить. Он помог ей подняться, не просто подал руку, а придержал за локоть, давая опереться. Она чувствовала, как дрожат его пальцы — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы понять: он испугался. За неё.

— Там, — сказала она, когда голос вернулся. — В зеркале. Она была там.

— Вера?

— Да. Она говорила со мной. Сказала, что я буду гореть долго.

Ивар посмотрел на зеркало. Мутное стекло, резная рама, ландыши. Ничего. Потом перевёл взгляд на Евгению. Она всё ещё дрожала.

— Что ты сделала?

— Ничего. Я зажмурилась. И рванулась назад.

Он помолчал.