Книга Призраки Белого Мыса, страница 50 – Олеся Павлова

Пахло ландышем — сильнее, чем в коридоре, и с какой-то новой нотой. Не просто сладковатой, а тяжёлой, почти удушливой, как будто здесь вылили целый флакон духов и закрыли окна.

Ульяна подошла к туалетному столику. На нём, под слоем пыли, лежали вещи — те, что обычно остаются после человека и ничего не значат для чужих, но для владельца были важны. Расчёска с частыми зубьями. Несколько тёмных волос, застрявших между ними, — длинных, с едва заметной сединой у корней. Засохший флакон духов с полустёртой этикеткой: «Ландышъ. Москва. 1910». И маленькая открытая шкатулка, внутри лежала брошь — серебряный цветок ландыша.

— Её вещи, — сказала Ульяна. — Она ушла не сразу. Она жила здесь.

— Она и сейчас здесь, — отозвался Ивар.

Евгения стояла у кровати. Матрас был продавлен — не временем, а телом. Как будто кто-то лежал здесь не сто лет назад, а вчера. Смятая подушка хранила форму головы. И на белой наволочке, там, где должна была находиться щека, темнело пятно. Не от сырости — от слёз. Или от чего-то ещё, что оставляет следы на ткани.

— Она спит здесь, — сказала Евгения. — Или лежит. До сих пор.

— Ты хочешь сказать — прямо сейчас?

— Нет. Но регулярно. Подушка ещё не остыла.

Она протянула руку и коснулась наволочки. Та была холодной. Но вмятина оставалась — как будто голова лежала здесь совсем недавно.

Ульяна достала телефон и сфотографировала туалетный столик — для статьи, для отчёта, для памяти. Машинально открыла галерею и вздрогнула.

— Посмотрите.

Она протянула телефон. На снимке, в зеркале трюмо, стояла женщина в белом. Чётко, ясно, как будто позировала. Лицо Веры было спокойным, но глаза — глаза смотрели не в объектив. Они смотрели на Ульяну. И улыбались.

— Я снимала столик, — сказала Ульяна. — В зеркале ничего не было. Я специально посмотрела — там было пусто.

— Дай сюда. — Евгения взяла телефон, увеличила снимок. — Она стоит прямо за тобой. Ты не видела её, когда снимала, а она была там. В зеркале.

— Этого не может быть, — прошептала Ульяна. — Я бы заметила.

— Ты смотрела на столик, а не в зеркало. Она могла стоять там сколько угодно.

Глеб взял телефон и пролистнул дальше. Следующий кадр, снятый через несколько секунд, был другим. В зеркале уже никого не было, только сама Ульяна, отражавшаяся в полный рост.

— Она ушла, — сказал он. — Или решила, что её заметили.

Он вернул телефон Ульяне. Она смотрела на снимок, и пальцы её дрожали. Потом она пролистнула обратно — к первой фотографии. И похолодела. Лицо Веры изменилось. Улыбка стала шире. Глаза смотрели прямо в камеру, и в них появилось что-то новое — не угроза, а приглашение. Как будто она говорила: «Ты меня видишь. Я знаю. Теперь и я тебя вижу».

— Она меняется, — сказала Ульяна. — Снимок меняется. Только что она просто стояла. Теперь она улыбается.

Евгения выхватила телефон и посмотрела сама. Потом перевела взгляд на реальное зеркало. Там никого не было. Снова посмотрела на снимок — Вера была там.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Это просто файл. Он не может меняться.

— В этом доме всё может, — ответил Ивар.

Ульяна хотела удалить снимок, но Глеб остановил её:

— Оставь.

— Зачем?

— Это доказательство. Что мы не сошли с ума.

— А мы не сошли?

На этот вопрос никто не ответил.

Глеб открыл дверцы шкафа. Внутри висели платья — старые, довоенные, с высокими воротами и длинными юбками. Они должны были истлеть за сто лет, но ткань сохранилась — пыльная, но целая. Светлые, тёмные, одно белое — с кружевным воротником и рядом перламутровых пуговиц. Глеб протянул руку — и отдёрнул. На белой ткани, у ворота, темнели следы. Не пыль. Не плесень. Пять тёмных пятен, расположенных так, как будто кто-то взялся за воротник пальцами, испачканными в земле. Или в чём-то другом.